предложил переждать часа два, авось опять разойдется. В снегу бы они управились куда как лучше...

– А если не разойдется?
– резко переспросил его Ивановский.
– Тогда что ж, полночи коту под хвост?

Так, что ли?

Полночи терять не годилось, весь путь их был рассчитан именно на полную ночь. Впрочем, старшине

нельзя было отказать в сообразительности - если переход сорвется, не понадобится и самая полная,

самая длинная ночь.

52

Правофланговым на стежке стал сержант Лукашов, из кадровых, плотный молчаливый увалень,

настоящий трудяга-пехотинец, помощник командира взвода по должности, специально

откомандированный из батальона охраны штаба на это задание. Во всем его виде, неторопливых,

точных движениях было что-то уверенное, сильное и надежное. Подле устраивался на тропке тоже

взятый из стрелков боец Хакимов. Хотя еще и не было никакой команды, смуглое лицо его со

сведенными темными бровями уже напряглось во внимании к командиру; винтовка в одной руке, а лыжи

в другой стояли в положении «у ноги». Рядом стоял, поправляя на плечах тяжеловатую ношу взрывчатки,

боец Судник, молодой еще парень-подрывник, смышленый и достаточно крепкий с виду. Он один из

немногих сам попросил взять его в группу, после того как в нее был зачислен его сослуживец, тоже

сапер, Шелудяк, с которым они вместе занимались оборудованием КП штарма. Ивановский не знал,

какой из этого Шелудяка подрывник, но лыжник из него определенно неважный. Это чувствовалось в

самом начале. Суетливый и мешковатый, этот сорокалетний дядька, еще не став в строй, уже развалил

свою связку, лыжи и палки разъехались концами в разные стороны. Боец спохватился собирать их и

уронил в снег винтовку.

– Не мог как следует связать, да?
– шагнул к нему Дюбин.
– А ну дай сюда.

– Вы на лыжах как ходите?
– почувствовав недоброе, спросил Ивановский.

– Я? Да так... Ходил когда-то.

«Когда-то!» - с раздражением подумал лейтенант. Черт возьми, кажется, подобрался народец - не

оберешься сюрпризов. Впрочем, оно и понятно, надо было самому всех опросить, поговорить с каждым в

отдельности, каждого посмотреть на лыжне. Но самому было некогда, два дня протолкался в штабе, у

начальника разведки, потом у командующего артиллерией, в политотделе и особом отделе. Группу

готовили другие, без него.

Быстро темнело, наступила зимняя холодная ночь, снегопад постепенно затихал, и лейтенант

заторопился. Дюбин, казалось, слишком долго провозился с лыжами этого Шелудяка, пока связал их. В

строю с терпеливым ожиданием на темных под капюшонами лицах стояли его бойцы. За Шелудяком

переминался с ноги на ногу важный красивый Краснокуцкий в островерхой, как у Дюбина, буденовке, за

ним застыл молчаливый Заяц. Последним на стежке стоял, наверно, самый молодой тут, земляк

лейтенанта и также артиллерист Пивоваров. Да, лейтенант недостаточно знал их, тех, с кем, видимо,

придется вскоре поделить славу или смерть, но выбора у него не было. Разумеется, было бы лучше

отправиться на такое дело с хорошо знакомыми, испытанными в боях людьми. Но где они - эти его

хорошо знакомые и испытанные? Теперь трудно уже и вспомнить все деревеньки, погосты, все лески и

пригорки, где в братских и одиночных могилах погребенные, а то и просто ненайденные, пооставались

они, его батарейцы. За пять месяцев войны уцелело не много, неделю назад с ними вместе пробились из

немецкого тыла лишь четверо. Двое при этом оказались обмороженными, один был ранен при переходе

у Алексеевки, до самого конца с ним оставался вычислитель младший сержант Воронков. Этот Воронков

очень бы сгодился нынче, но Ивановский не смог разыскать его. Вычислителя отправили в стрелковый

батальон на передовую, откуда, к сожалению, не всегда возвращаются...

– Так... Равняйсь! Смирно! Товарищ лейтенант. .

– Вольно, - сказал лейтенант и спросил: - Всем известно, куда идем?

– Известно, - пробасил Лукашов. Остальные согласно молчали.

– Идем к немцу в гости. Зачем и для чего - об этом потом. А теперь... Кто болен? Никто? Значит, все

здоровы? Кто на лыжах ходить не умеет?