Снег был глубокий, рыхлый, как вата, и морозно-пекучий. Он безбожно набивался во все щели

маскировочного халата, в рукавицы, рукава, за пазуху и голенища сапог и подтаивал там, холодной,

противной мокрядью расплываясь по телу. От этой смешанной с потом мокряди то бросало в озноб, то

становилось душно, парно, удушливая горечь распирала грудь. Ивановский зубами содрал с руки

трехпалую рукавицу и мокрыми пальцами дернул за тесьму капюшона. Лицу стало прохладнее и

свободнее, а главное - отпустило уши, он услышал шорох ветра в бурьяне и невнятные разрозненные

звуки сзади.

Проползли они, наверное, с полкилометра, пригорочек с сосняком едва серел сзади на краю мрачного

ночного неба, которое в серых сумерках почти что сливалось с заснеженным полем. Следа-борозды,

проложенного их десятью телами, к счастью, не было видно даже вблизи, как и самих бойцов. Правда,

это лишь в темноте. Ивановский знал, что стоит взлететь ракете, как, словно на ладони, станет виден в

снегу весь проложенный ими след, да и они сами тоже.

Покамест, однако, было темно и тихо. Бой тяжелой глухой воркотней едва докатывался сюда из-за

леса, там же с вечера гуляли по небосклону широкие огневые сполохи - отсветы дальней канонады, и

промерзшая земля под локтями глухо, глубинно подрагивала. В той же стороне, за лесом, изредка

вспархивали в небо желтые звезды ракет, которые тут же гасли в мутной мешанине света и тьмы.

Надо было как можно скорее одолеть эту пойму: переднего края они еще не прошли, еще предстоял

самый опасный путь вдоль речушки. Но и так уже все притомились, группа начала заметно

растягиваться. Ивановский вдруг спохватился, что не слышит дыхания Лукашова, который полз следом.

Лейтенант оглянулся и минуту выждал, сам переводя дыхание, хотя и знал, что медлить здесь нельзя ни

минуты. Но усталость, видно, притупила осторожность, поодаль уже второй раз что-то несильно стукнуло

– наверно, винтовкой о лыжи, и лейтенант нервно напрягся, впившись в снеговой полумрак обостренным

злым взглядом. Разгильдяи, иначе не назовешь! Ему так не хватало теперь возможности покрыть их

крепким злым словом. Действительно, сколько ни твердил, что лыжи надо держать в левой, а винтовку в

правой руке, но вот, наверно, кому-то понадобилось сгрести все в одну кучу, и теперь стучит. .

Сзади зашевелился в темноте серый сгорбленный ком в маскхалате, шумно дыша, он подполз и

замер у самых ног лейтенанта. За ним шевелился еще кто-то, а дальше уже невозможно было и

разглядеть - мешали сумраки снег. Ивановский спросил осиплым усталым шепотом:

– Ползут?

– Ползут, командир, - также шепотом ответил сержант.

– Передай - шире шаг!

В низинке снег стал еще глубже, люди зарывались в нем по самые плечи. Под намокшими коленями

прощупывалась мерзлая колючая трава, наверно, начиналось болото. Ивановский не смотрел на компас

– как и обычно, направление он угадывал по характерным изменениям рельефа, который здесь был

знаком ему по карте. Тут все время следовало держаться низинки, по ней выйти к кустарнику на берегу

речки и дальше ползти под кустарником. Путь ползком предстоял еще длинный, он, конечно, вымотает их

как следует. Но только бы не напороться на немцев, на какой-нибудь их замаскированный ночной секрет.

Тогда уже незамеченными не пройти, и все может кончиться скверно в самом начале.

Ивановский, однако, отогнал от себя эти мысли и сквозь окончательно сгустившуюся мглу вгляделся

вперед. Вроде совсем уже недалеко темнел кустарник, за ним была засыпанная снегом речушка. Это

место - он помнил по карте - располагалось как раз посередине нейтралки, дальше по пригорку

54

начиналась небольшая, разбитая минами деревенька, в которой засели немцы. Правда, их первый окоп

был и еще ближе - через какую-нибудь сотню метров за речкой; там группе надлежало повернуть вдоль

русла и попытаться проскользнуть в кустарнике между этим окопчиком и другим - в стороне, на мыске

остроносого, словно большая опрокинутая ложка, пригорка.

Тем временем снег не только стал глубже, но и сделался совсем рыхлым, под руками шуршала