От горя он только стиснул зубы. Рассудок его никак не мог примириться с неотвратимостью гибели. Но

что сделать? Что?

– Иванио, - вдруг оживившись, воскликнула она.
– Давай манджаре хляб. Есть хляб!

Она достала из кармана остатки хлеба и с неожиданно вспыхнувшей радостью в заплаканных глазах

разломила его пополам:

– На, Иванио.

Он взял большой кусок, но на этот раз не стал делиться, уравнивать порции - теперь это не имело

смысла. С наслаждением они проглотили хлеб - последний остаток своего запаса, который берегли до

Медвежьего хребта. И тут Иван с новой остротой почувствовал неизбежность конца. Странно, но с этим

куском вдруг исчезла последняя надежда, выжить - съев его, они тем самым как бы подытожили все свои

жизненные заботы, и теперь осталось только одно - прожить недолгие минуты и умереть. Ивана снова

охватила тоска при мысли о напрасной трате стольких усилий и в такое время! Ребята на востоке уже

освободили родную землю, вышли за границы Союза, идут сюда, и он уже не встретит их, хотя так

рвался навстречу...

Джулия бросала полные отчаяния взгляды на мрачные ущелья, то и дело посматривала на тех,

вверху, что не уходили, сидели, караулили их тут.

– Иванио! Где ест бог? Где ест мадонна? Где ест справьядливость? Почему нон кара фашизм? -

спрашивала она, в горе ломая тонкие смуглые руки.

– Есть справедливость!
– точно очнувшись, крикнул он.
– Будет им кара! Будет!

– Где ест кара? Где? Энглиш? Американ? Совет Унион?

– Конечно! Советский Союз. Он свернет хребты этим сволочам.

– Совет Унион?

– Ну конечно.

Джулия с внезапной надеждой в глазах устремилась к нему.

– Он карашо? Люче, люче все?

Иван не понял, спросил:

– Что?

– Россия карашо? Справьядливо? Блягородно! Иванио вчера говори правду, да?

44 Конец жизни (итал.).

45 Берите нас! Ну? (нем.)

46 Нате! Нате! Идите возьмите нас! Ну, боитесь? (нем.)

49

И вдруг будто в новом свете и совершенно другими, чем прежде, глазами увидел он и ее, и себя, и

далекую свою Родину - то, чем она была для него всю жизнь и чем могла быть.

– Да, - твердо сказал он.
– Россия - чудесная, хорошая, справедливая страна. Лучше ее нет! А что еще

будет! После войны! Когда раздавим Гитлера. Вот увидишь... Эх, если бы хоть один день!.. Один только

день!..

В неудержимом порыве Иван сорвал с камня жесткую поросль мха. Захлестнутый бурной волной

нестерпимо жгучей любви к далекой своей Отчизне, он больше ничего не мог сказать, чувствуя, что готов

заплакать, чего никогда с ним не случалось. Джулия, видно, поняла это и ласково прикоснулась к его

колену.

– Я знат, - почти сквозь слезы, но со светлой улыбкой произнесла она.
– Я знат. Я верит тебе. Я

думаль, немножко Иван говорит неправда. Я ошибалься...

Она как-то сразу приободрилась. Было холодно, из ущелья дул пронизывающий ветер, и она

запахнула полы тужурки. Только красные, окровавленные ступни ее стыли на камне - прикрыть их было

нечем. Вдруг она, будто вспомнив о чем-то, привстав на колени, просто, без всякого перехода, запела:

Расцетали явини и гуши,

Попили туани над экой...

Иван удивился: уж очень неуместней показалась ему песня на краю этой могилы. Но, увидев, как

застыли на седловине немцы, тоже стал подпевать.

Видно, песня удивила немцев, они что-то закричали. Иван не слышал этих выкриков, он проникся

простенькой этой мелодией, которая внезапно вырвала их из состояния обреченности и унесла в иной,

человечный и несказанно светлый мир.

Однако немцы недолго удивлялись их дерзости - вскоре кто-то из них сорвал автомат и выпустил

очередь. На этот раз тут и там пули высекли на камнях стремительные дымки, которые сразу подхватил

ветер. Иван дернул Джулию за полы тужурки, девушка неохотно пригнулась и спрятала голову за камень.

«Стреляйте, сволочи, стреляйте! Пусть слышат!
– подумал он, имея в виду лагерь, в котором всегда

прислушивались к каждому выстрелу с гор.
– Пусть знают: еще живы!»

Несколько минут они лежали за каменным барьером, пережидая, пока над ущельем громом

отгрохочут очереди. Пули все же редко попадали сюда: немцы больше пугали, стараясь держать их в