свете густым пронзительным треском залился пулемет от сарая, огненные трассы стегнули по кустам

возле речки, несколько пуль срикошетило от бугорка, за которым они только что прятались, и зелеными

брызгами разлетелось в сторону. Пулемет слепо, но верно нащупывал их при свете ракет и так близко

шарил струями пуль, что их спасал лишь обмежек. Ивановский лежал и скрежетал зубами от немого

отчаяния - так все шло хорошо и, на тебе, срывалось из-за какого-то нелепого выстрела...

Наверно, они так пролежали долго, лейтенант начал вздрагивать от озноба, мокрое его белье

ледяным панцирем облипало тело. Вверху сгорело с десяток ракет, пулемет возле пуньки вроде бы стал

затихать. И тогда сзади раз и другой его потрогал за сапог Лукашов. Ивановский на снегу вывернулся

лицом назад.

– Кудрявцева ранило.

– Сильно?

Вместо ответа сержант пожал плечами и тоже обернулся назад, наверно, ожидая разъяснения оттуда.

Было от чего выругаться, но Ивановский лишь судорожно сжал в рукавицах по пригоршне снега. Что и

говорить, начало было испорчено, но вскоре могло произойти и еще худшее - их запросто могли

обнаружить в поле. Тем не менее разбираться, ползти назад теперь не было времени, и он приказал

первому, кого различил в темноте за сержантом:

– Шелудяк, марш назад. Забрать раненого и назад.

По лицу сапера скользнуло что-то растерянное, тем не менее он разгреб телом снег, развернулся и

исчез в темноте. Ивановский тут же спохватился при мысли, что с раненым лучше бы послать не его, а

кого-нибудь более для того способного, но возвращать Шелудяка теперь уже не стал. «Пусть живет!» - с

чувством неожиданного великодушия подумал он. Не каждому выпадает такое, но этот старик, наверно,

больше других имеет право выжить, - все-таки отец семейства, дома трое детей, а это что-нибудь да

значит.

Немцы возле сарая молчали, так ничего, наверно, и не обнаружив; стало тихо, только за лесом все

урчала, ворочалась и вздыхала далекая орудийная канонада. Ивановского снова охватило беспокойство

за время, которое, невзирая ни на что, мчалось дьявольски быстро, и лейтенант даже испугался, что

вконец опоздает. По правде, он не предвидел столько неожиданностей в самом начале и теперь подумал

невесело: а что еще будет!

Ивановский рванулся вперед, но не прополз и десяти шагов, как опять замер от потока стремительно

метнувшихся в его сторону трасс. Распластавшись на снегу, лейтенант вгляделся в ту сторону, где едва

заметным бугорком темнел в отдалении сарай, и живо попятился назад под защиту все того же

маленького, едва заметного вблизи обмежка. Все-таки, наверно, их обнаружили. Вверху с шипением и

треском жгли небо ракеты, а пулеметные трассы, огненно сверкая в темноте, секли, низали, взбивали

снег как раз на их предстоящем пути из-за пригорка. Во что бы то ни стало надо было выскользнуть из

этой проклятой западни, но проползти по ярко освещенному полю нечего было и думать.

Кажется, они застряли прочно и надолго. Хорошо еще, что слева попался этот обмежек, словно

посланный богом для их спасения, - только он укрывал их от пулеметного огня с пригорка. Но сколько же

можно укрываться?

Тем временем все неподвижно и молча лежали, ожидая его решения и его командирского действия. И

он решил единственно теперь возможное: заставить замолчать пулемет. Очевидно, лучше всего

подползти к нему со стороны фронта, от речки; сделать это, разумеется, с наибольшим успехом мог

только он сам. Только одному, в крайнем случае двоим еще можно рискнуть подобраться к нему

незамеченными.

– Передайте: старшину - ко мне!

По цепочке быстро передали его команду, и Дюбин приполз, молча лег рядом.

– Вот что. Надо снять пулемет, - сказал Ивановский и, встретив в ответ молчание, пояснил: - Иначе не

вылезем. В случае чего возьми карту, поведешь группу.

– Не годится так, - помолчав, сказал Дюбин.
– Надо бы другого кого.

57

– Кого другого?
– сказал лейтенант.
– Попробую сам.

Лежа расстегнув телогрейку, он достал из-за пазухи смятый, во много раз сложенный лист карты,