Ординарца он уже не узнавал, как не узнал и Анюту, которая с криком упала на сани, когда они

подъехали к большой брезентовой палатке санбата.

Иван на всю жизнь запомнил тот вечер, звездное морозное небо, мрачные ели, привычный запах

дыма, тихий гомон людей в палатке и больше всего - неутешное горе Анюты. Ее не пускали в

операционную, хотя она рвалась туда и плакала. Иван тоже сидел у входа, забыв о собственной боли,

ловил от выходящих сестер каждую весточку о состоянии ротного. Вести были неважные - оперировали

старшего лейтенанта долго и трудно, переливали кровь, бегали за физиологическим раствором. Иван

ждал, Анюту не утешал - самому было тяжко, только курил, пока не опустел, кисет.

Глебов умер во время операции. Ему не успели даже наложить швы.

Внезапное горе будто испепелило что-то в душе Ивана. Он и сам не думал, что так тяжело будет

переживать эту смерть. Видимо, его переживания усиливались при виде чужого несчастья. Анюта

несколько дней не являлась на дежурство, и никто ее не осуждал за это. Наоборот, раненые, лежа на

походных кроватях-носилках в огромной, как рига, палатке, с уважением отнеслись к ее горю. Только

Иван молчал и думал. Тогда-то у него, очевидно, и зародилось особое чувство к ней. Нет, это новое

чувство не было любовью: то, что он чувствовал к девушке, скорее напоминало глубокое уважение, и

только.

За долгие зимние вечера, проведенные в санбате, он, пожалуй, вовсе разучился шутить, улыбаться,

только бесконечно дымил моршанской махоркой, глядя на сияющее мелькание в печи, сооруженной из

железной бочки, которую докрасна накаливал санитар Ахметшин. С Анютой после памятного вечера они

почти не разговаривали, и без того хорошо понимая душевное состояние друг друга. Приступив после

недолгого перерыва к дежурству, она потеряла свою всегдашнюю живость, стала не по годам задумчивой

и строгой. Общее горе роднило их. Иван кое в чем помогал ей в палатке, никогда ни словом не

обмолвившись об их переживаниях, и она была благодарна ему.

Обычно поздно вечером, управившись с делами, Анюта присаживалась к нему на койку и тоже

смотрела на огонь; кто-нибудь в это время рассказывал в темном углу трудный фронтовой случай или

что-либо повеселее из довоенного прошлого. И было так хорошо.

Но время шло, раненые в санбате менялись; одних эвакуировали дальше в тыл, других, подлечив,

выписывали на передовую. И вот однажды небольшая на первый взгляд перемена сразу нарушила

мирный покой этой палаты.

Как-то после обеда, когда Иван принялся собирать грязные котелки, чтобы отнести их на кухню, у

входа в палатку послышались голоса, топот ног, и двое санитаров втащили носилки с раненым. На

носилках под полушубком лежал молодой командир с двумя шпалами в черных петлицах (оказалось

потом, что он из танковой части, которая поддерживала их дивизию). Майора начали устраивать в углу,

всем распоряжался сам комиссар санбата. Иван, унося на кухню посуду, невольно удивился такому

вниманию к раненому. Когда же он вернулся, майор уже сидел на носилках. Согревшись, он сбросил с

себя овчинную безрукавку, из-под нее на широкой груди танкиста заблестели шесть орденов. Раненые в

палате притихли, с любопытством повернув головы в его сторону.

Майор оказался бойким, общительным человеком, легко раненным в обе ноги. Он попусту не глядел в

потолок, как другие в первые дни после ранения, а быстро перезнакомился с бойцами и санитарами,

сразу стал на дружескую ногу с сестрами, обращаясь со всеми просто и весело. Через день-два к нему

зачастили дружки-сослуживцы. Иногда заходило начальство. При всей своей завидной общительности

командир вскоре, однако, потребовал устроить в углу перегородку. Ребята не удивились - все же он был

майор, и потому понятным стало его желание как-то отделиться от бойцов, хотя это и не было принято в

палате для легкораненых. Просьбу майора уважили: в углу появилась обвешанная простынями

боковушка, и с тех пор самое интересное в палате происходило за этой ширмой.

Иван начал хмуриться, порой подавлял в себе, казалось бы, беспричинную злость, глядя, как

повеселела, оживилась Анюта, как нет-нет да и забежит по какому-нибудь делу в эту боковушку. Майор