Шрифт:
Молодой человек был похож на японца, а японцы все на одно лицо – Валерий лица не запомнил. За месяц, проведенный в больнице, чувства Валерия немного поостыли. И все же.
Нельзя позволить, чтобы она перед самым носом… Мужчина не должен прощать оскорблений, иначе он не мужчина.
У него остался пистолет. Квартира номер сорок четыре находилась на шестом этаже. Дом стоял буквой «П» с уютным и густым сквериком во дворе. Скверик пронзительно пах осенью.
По утрам осыпались листья, чувствуя холод – по утрам холоднее.
130
Он ждал в скверике. Сегодня ему повезет. Сегодня Тамара обязательно пригласит того к себе. Отстанется войти, зайти в лифт, нажать кнопку шестого этажа, выйти, позвонить. В двери нет глазка. Возможно, она не откроет, но у меня есть запасной ключ, думал Валерий. Я войду и увижу их вместе. Его, пожалуй, можно застрелисть, а ее только бросить. После этого можно уезжать хоть на край света. По совету врача. Иногда врачи советуют дельные вещи.
Дул ветерок, вечер был прохладен. Было около семи. В арке застучали знакомые каблучки. Вот они. Снова закапал дождь.
Только этого не хватало. Они без зонтика. Они будут стоять в арке и целоваться.
Они действительно целовались. А как же любовь до смерти? – почти обиделся Валерий. Как же предсказание? Но ведь было еще одно предсказание – она не доживет до двадцати лет. Придется и ее тоже. А как она его целует, просто извивается. Гадина.
Со мной, со мной она была другой!
Тамара действительно изменилась: она была в черной короткой юбке (непривычно короткой, потому что несколько раз поправила ее сзади, потянув вниз), в черных туфельках на каблучках, с распущенными волосами. Ее волосы были перекрашенны в черный и на глазах были темные очки. Ноги темные как у негритянки – еще бы, целый месяц на берегу, да еще за чужой счет. Новый любовник был японцем. С японским типом лица. Плевать – японец или китаец, но из этого дома он сегодня не выйдет.
В скверик зашел пьяница и обрадовался, увидев человека:
– Молодой человек, разоритесь на десять тысяч!
– Пошел, – холодно сказал Валерий.
– Никаких претензий. А все потому, что я никого не граблю! – последнюю фразу пьяница прокричал очень громко и Тамара с японцем обернулись. Валерий налился холодной злостью. Она стала совсем другой за этот месяц. Она стала намного лучше.
Новое платье, новые туфельки, новые украшения. Золотая пряжка на пупе. Здоровенная. И здорово идет. Конечно, не золотая, но дорогая. Все за мои деньги.
Дождь сбивал листья с деревьев. Деревья шелестели и шевелили голыми ветвями. Кажется, я уже когда-то видел это, – подумал Валерий. Но когда? И где? Как будто заноза в сердце и невозможно вытащить. Дождь, который смывает все. Наверное, так бывает всегда, когда кончается что-то.
Тамара с японцем перестали целоваться и быстро перебежали к подъезду. Значит, она его все же пригласила, – подумал Валерий. До последнего мгновения он не верил. Ну что же.
Он подождал еще минут десять-пятнадцать, потом перебежал к стенке, так, чтобы его невозможно было заметить из окна, прошел у стены (от стены воняло мусором) и вошел в подъезд.
А вот и лифт. Лифт здесь интересен. Он ездит бесшумно, а открывается с грохотом. Кнопочки сделаны на двадцать четыре этажа, хотя этажей всего семь.
Он нажал шестую кнопку и лифт бесшумно тронулся. Пистолет он держал под пиджаком, у подмышки. Недолго тебе осталось, узкоглазый.
131
Тамара и Кир вошли в лифт.
– Какой этаж? – спросил Кир.
– Седьмая кнопка.
Лифт бесшумно двинулся. Открылся с грохотом. Тамара отперла дверь кваритиры номер сорок четыре.
Она разулась и прошла в зал. В комнатах было темно.
– Почему ты не включаешь свет?
– Так приятнее. Я люблю сумерки. А ты?
– Наверное тоже.
– В любви не бывает «наверное».
Квартира была очень уютной, и очень деревянной – все из настоящего дерева: шкафы, шкафчики, паркет, облицовка стен, массивный стол в комнате для гостей. Мягкие тяжелые шторы, за которыми сверкают молнии, пока беззвучные.
Глухонемые демоны – повторю, потому что лучше сказать невозможно.
– Повезло, проскочили до дождя, – сказал Кир.
– Не говори, пожалуйста, этого слова.
– Какого?
– Повезло. У меня с ним связаны тяжелые воспоминания.
– Извини.
– У меня нечего есть, – сказала Тамара, – только холодная ветчина и хлеб. Пить тоже нечего. Будешь?
– Давай.
Он поцеловал ее в шею, за ухом, успев откинуть волосы; она улыбнулась и убежала. Сделала бутерброды, вернулась, улыбаясь.
– Твоя улыбка светится в сумерках, – сказал Кир.