До переворота жилось сносно. Потом переворот прозвали Великой Революцией, прозвище понравилось, да так и осталось.

Когда случилась эта самая великая, Павел Карпович не помнил.

Зато помнил как играл в догонялки в подвале гимназии и наткнулся на Верочку Разину и поцеловал ее в темноте.

Неудачно поцеловал, в зытылок. Это было второго мая Бог знает какого года. Дату Павел Карпович записал и решил праздновать как самый лучший день. Но судьба решила иначе.

Был у Павла Карповича дядя в деревне. Дядя имел дом, двор, сад, двух коров, добрую душу и богатырский голос. За голос он и положил голову. Однажды мать, отец и сам Павел Карпович гостили в деревне. Было это второго мая. Отец ушел на пруд рыбачить, тетка с сестрой Натальей пололи картошку на дальнем огороде, в небе пели три жаворонка, посреди улицы сидела лисица и никого не боялась. Что люди тогда, что звери – все были посмелее теперишних. Подъехал казак на черной кобыле.

Кобыла блестела, как политая жиром. Вся черная, только на носу розовая полоска, да в ухо воткнута белая тряпка, видно, больное ухо. Мать сидела на бревнах и лузгала семечки. В деревню она приезжала побездельничать.

– Что, хозяйка, пустишь в дом? – спросил казак.

Голова ровная, стрижен под горшок, шея в одну линию с плечами и макушкой – настоящий казак, таких в пивных на вывесках рисуют. Только что без усов.

– А не пущу, – ответила мать.

– Тогда я и спрашивать не буду.

– Эй, Василь! – позвала мать, – поможи, тут к тебе в дом лезут.

И дальше лузгала семечки. Павел Карпович смотрел на все это сквозь окно и сквозь заросли шиповника перед окном. В окне скакала муха, дикая и злая, била лбом стекло, оглушалась, падала и снова била.

Пришел дядя и стал разговаривать.

– Ты че на меня орешь! – заорал казак и снял ружье с плеча.

– А я не ору, голос у меня такой, – еще громче сказал дядя.

– А я говорю не ори, не доводи до греха, – сказал казак и прицелился.

– А я тебе говорю…

Казак выстрелил:

– Страсть не люблю, когда на меня орут.

Потом выстрелил и в мать, на всякий случай. Огляделся, привязал кобылу к частоколу (а частокол весь серый был от дождей, снизу подгнил, давно менять собирались, да как-то душа не лежала), спокойно так кобылу привязал и вошел в дом.

Павел Карпович влез под диван.

Комнат было две, стены синие, меловые, снизу крашенные.

Из-под дивана только низ и видно. Стены и сапоги видны, еще кроватка в кухне, на той кроватке сроду никто не спал, только бросали на нее лишние одеяла.

– Эй, мужики! Есть кто дома? – спросил казак и сам же ответил: – нет никого.

Снял ружье и поставил в угол. Пошел в другую комнату. Там была спальня и висели образа. Помолился и выпил воды. Воду всегда держали в комнате, чтобы подать проезжающему напиться.

Грех проезжему человеку воды не подать.

Павел Карпович вылез из-под дивана и взял ружье. Ружье было тяжелым, пришлось упереть его штыком в пол. На прикладе вырезано: «Сеня». И сердце со стрелой. Приклад весь черный, но протертый до блеска в двух местах – тут, видно, надо руками браться. Вот курок, на него нажимают. Козак вернулся и стал в дверях:

– Что, хлопец, будешь меня стрелять?

Павел Карпович надавил на курок и закрыл глаза.

– Это тебе не револьвер, – рассмеялся казак, – ее зарядить сначала надо. Дай сюда, я тебе покажу. Что, не дашь?

Он обернулся, взял табуретик из спальни и поднял его двумя руками перед собой.

– Сейчас мы с тобой бороться будем.

Он поднял табуретик повыше.

Икона Богоматери (пыльнющая, старая, черная и склизкая от старости) сорвалась с крючка и шмякнулась на пол, плашмя.

Козак остолбенел.

– Ааааааааааа!!! – закричал Павел Карпович, поднял штык и бросился вперед, закрыв глаза. Когда открыл, казак сидел на полу, в углу, за ним тянулась красная полоса и красная лужица ширилась у его левого бока – как будто собака или кошка пол намочила, но красным. Дикая муха прилетела и села на кровь.

Казак посмотрел на нее и прихлопнул пальцами, кровь брызнула на синие стены.

– За что ж ты меня так, хлопец? – от души удивился козак и его глаза остекленели. Так Павел Карпович и запомнил этот стеклянный удивленный взгляд.

Он поцеловал икону, хотел повесить ее на прежний гвоздик, да только гвоздик выпал из стены и росту нехватало. Поцеловал еще раз и бросился вон из хаты. Тут судьба спасла его и во второй раз: на краю улицы уже появились четверо других казаков. Лисица тявкнула и ушла к оврагу – тоже конных не любила.

Домой Павел Карпович так и не вернулся. То ли дороги не знал, то ли сердце болело, он и сам теперь не помнит. «Буду их всех убивать», – пообещал он себе и, так как было второе мая, запомнил этот день и дал зарок убивать на каждое второе мая. Зарок он исполнил только один раз за всю будущую жизнь, но не потому, что боялся или силы нехватало, а потому, что слишком неопределен был контингент «их всех». Да и убивать – не большая радость.