– Разные вещи, порой любопытные. Я не религиозен, но сейчас вполне уверен, что загробная жизнь существует. По крайней мере несколько минут наша душа живет без тела, в другом мире. Она порой приносит из того мира разные мелочи.

Такие, как твои шаги за спиной, например. Попробуй не обращать на них внимания.

Они шли по набережной. Небольшой скверик с двумя кафе и неисчислимыми выгуливальщиками собак скрывал их от города.

– А ты знаешь, – сказала Тамара, – ведь мы с тобой похожи.

Когда я была маленькой, врачи предсказали мне раннюю смерть. Наверное, после этого я сама захотела стать врачом, чтобы спасти себя. Они даже говорили, что я не доживу до двадцати, но вот – мне уже почти двадцать, а я чувствую себя совершенно здоровой. И даже счастливой. Но счастливой наполовину.

– Сейчас я ничего не могу, – сказал Валерий.

– Да я и не виню тебя, я просто так сказала. Родители скрывали от меня, но я была настырной. Я искала медицинские книги и читала их, и даже много понимала. У меня был врожденный порок, который не поддавался операции и каждый день я знала, что умру. Я каждый день жила как последний.

– А сейчас? – спросил Валерий.

– Сейчас у меня все в порядке. Порок куда-то пропал. Но все равно я живу каждый день как последний. Я счастливая; я умею быть счастливой от самого маленького, от этой травинки, например (она нагнулась и сорвала травинку, Валерий тоже сорвал), и я умею чувствовать чужую боль как свою. Например, мне жаль тот цветочек, который сорвал ты, ты вырвал его с корнем и он теперь умрет. Но смерть не страшна, когда к ней привыкаешь. Она ходит где-то рядом и скалит зубы, но подойти боится. Ты и сейчас слышишь шаги?

– Да.

– Тебе хочется оглянуться?

– Да. За нами кто-то идет?

– Нет, никого, – обернулась Тамара. – А сколько шагов ты слышишь? Сколько человек идут за нами?

– Трудно сказать. Иногда я точно знаю, что он один, иногда их два или три.

– Шаги мужские или женские?

– Похоже, что мужские, но иногда появляются и женские.

– А голоса? Может быть, ты слышишь голоса, как они переговариваются, преследуя тябя, или ты слышишь как шуршит их одежда, или ломаются прутики у них под ногами, или шум дыхания?

– Нет, ничего похожего.

– Они близко?

– По-разному. Сейчас совсем близко. Сейчас они почти наступают мне на пятки. Мне так и хочется поскорее убрать ногу, чтобы на нее не наступили. Они должны слышать все, о чем мы говорим. Я пробовал быстро оборачиваться, понимаешь, вот так, из-под руки. Я оборачивался и шел, глядя назад.

– Они исчезали?

– Нет. Если я поворачивался справа, они оказывались слева от меня, и наоборот. Они продолжали идти.

– Они очень громкие?

– Нет, не очень. Когда идешь по шумной улице, их не слышно. Врачи говорят, что это остаточные явления, легкое повреждение нервной системы. Они советуют не волноваться. Но я не могу не волноваться, когда они ходят за мной вот так!

– Успокойся, – сказала Тамара, – я тебя понимаю. Я тебе помогу.

– Это те самые слова, которые никогда не говорила Люда.

– Какие?

– «Я тебе помогу».

– Тебе она очень нравилась?

– Когда-то я просто с ума сходил. Мне казалось, что именно ее я искал всю жизнь. А теперь я хочу найти тебя.

Тамара просунула руку ему под локоть и чуть прижалась, так, что он чувствовал ее грудь. Тамара была совсем маленького роста.

Павел Карпович родился в девятьсот восьмом, на окраине города, в слободе Немышлянской. В те времена город был примерно тем же, что и нынче, только чуть грязнее кривились улицы, чуть чище был воздух и реки. Да и рек было больше – вспомнить только Нетечь и Немышлю. Жизнь была та же: те же разговоры – кто сколько украл и сколько продал, кто к кому сбежал и от кого; такие же люди и людишки: пьяные, рыжие, блудливые, нищие, наглые и дураки. В реках водились плотва, окуни и карпы; весной реки разливались, еще не знающие бетона, и в мелких лужицах плескались мелкие рыбки, которых можно было есть прямо живьем. Животы в ту пору не болели, правда, густо гуляла чахотка – спид девятнадцатого века.

Раков было просто пропасть, весенние раки носили под хвостами икру, похожую на нынешнюю красную и такую же вкусную.

Особенно хорошо помнил Павел Карпович зимы: коньки вдоль Немышли и Лопани скользили с хрустом, мороз был синим и глухим, потому что мать наглухо завязывала уши. Была еще гимназия, ничуть не лучше теперишних школ, но и не хуже: такие же учителя – дубины бесчувственные, осины дрожащие пред ликом проверяющих, березки светлые, с которых быстро обрывали кору; писали тогда палочкой с пером и пальцы были вечно в черниле; предмет был такой: «чистописание», самый грязный предмет, по правде сказать – учительнице ломали стол, обливали стул чернилом и прочее. До чего же приятно вспомнить.