Вообще не помнил себя раньше десяти лет. Говорили, что его отец пил, а оттого и сын родился таким. До четвертого класса он не знал букв.

Однажды поехали в город. Тот город был ненастоящим, но тогда казался центром мира. В городе жило несколько тысяч человек, по улицам ездили машины одна за одной, на углах стояли киоски и в киосках продавались разные мелочи; магазин был не один, как в Малиновке; магазины были на каждой улице.

Были даже разные магазины – в одних продавали хлеб а в других книжки. До чего же слабое существо человек, и сильное одновременно: он может выжить во льдах и в пустыне, пережить шторма, наводнения и войны, остаться чистым среди грязи или не поддаться соблазну ради своих пустых миражей, но соломинка ломает ему спину, он тонет в капле и пылинка сбивает его с ног. Мы рождаемся на свет случайно и умираем случайно, и все важное, что происходит с нами, настолько случайно, что просто не могло произойти. Но вот, все же произошло.

Мать была одета по-праздничному и несла в руке булку хлеба. Маленький Никита плелся сзади, оглядываяь на вывески без малейшего желания их прочесть. Они подошли к автобусной остановке. Здесь же стояла старушка с маленькой девочкой.

– Сколько будет трижды восемь? – спрашивала старушка.

– Тридцать восемь, нет, двадцать четыре! – отвечала девочка со счастливыми, невидящими глазами.

– А сколько будет семью семь минут семь?

– О чем они говорят? – спросил Никита.

– Бабушка спрашивает таблицу умножения, – ответила мать.

И все. И больше ничего не было. Этой ночью Никита увидел во сне счастливые глаза той девочки. У него тоже бывали счастливые глаза, но ведь не такие счастливые.

А на следующий день в школе была комиссия, посвященная специально Никите. Приехали два врача из города. Их решение было известно заранее. Для того и ездили в город Никита с матерью, чтобы купить новую рубашку. Не годится ведь в дальний путь к новым людям и в старой рубашке.

Первым делом учителя рассказали о полной неспособности Никиты ко всякого рода учебе. Никита сидел и улыбался.

– А сколько у петуха ног? – спросила одна из врачей.

– Это некорректный вопрос, – ответила другая, – он ведь вырос в деревне.

– Две ноги, – ответил Никита и продолжал улыбаться.

– А ты хочешь учиться? – спросила врач.

Никита не ответил. Он не знал, чего он хочет.

– Ну, учиться, учить, изучать правила, математику, алфавит, таблицу умножения…

– Да! – встрепенулся Никита, – я очень хочу. Трижды восемь – двадцать четыре.

Вопрос был решен и Никита остался в обычной школе к тотальному негодованию учителей. Он действительно начал учиться и старался, как мог. Сознание пробуждалось. Со временем он понял, что те вещи, которые даются его сверстникам легко, требуют он него почти непосильного напряжения. Но непосильное напряжение – это было именно то, что нравилось Никите. Он любил приподнимать телегу за колесо, запрягаться в плуг вместо лошади, тянуть санки с детьми на гору. Одноклассники почтительно щупали его мускулы и просили пощупать еще. Девочкам было наплевать на мускулы, девочкам нравились умные, смелые и рукастые.

Однажды Никита пробовал писать стихи. Это было так же стыдно и так же непреодолимо притягательно, как подсматривать за девочками в физкультурной раздевалке. Но как-то новая учительница пришла к нему домой и чуть было не увидела листочек со стихами. С той поры Никита перестал писать стихи. А стихи все были про счастливую любовь, про очень счастливую.

Ему нравилась деревня. Он любил плавать в весеннем, насквозь холодном пруду, в котором только гуси и плавают.

Любил собирать грибы, которых было много, хоть косой коси – грибы по утверждению врачей, были ядовитыми, но Никита собирал, чистил, жарил и ел, и ничего с ним не случалось.

Любил, зори, лягушек, покосы, просторы, овраги и трактора, любил гонять зайцев, выпрыгивающих из высокой травы и скачущих как на пружинках, любил кормить свиней и мечтал работать на свиноферме. Но вышло иначе.

Из всех видов спорта в Малиновке был известен лишь баскетбол и вольная борьба. В баскетбол Никита играть не умел (это же немыслимо – закинуть такой большой мяч в такую маленькую сеточку), но вот борьба… Вскоре в деревне не осталось ни одного взрослого человека, который смог бы победить Никиту. Об этом прознал председатель и Никиту отправили в город, в спортинтернат, защищать честь Малиновки.

В спортинтернате мальчики жили голодно и сами по себе, – без святого, доброго и вечного. Именно здесь Никита научился драться: вначале до крови, потом до отключки, потом до чего угодно, по желанию. Здесь поощрядись любие зверские наклонности – чтобы создать настоящих бойцов. Девочек, вина, отдыха – всего этого не было. Раза два Никите устраивали темную, но потом отстали: боли он не боялся, но был силен и злопамятен. Так считали все, но он был не злопамятен, а прост. Однажды загоревшееся чувство не гасло со временем и не мерцало под действием ежедневных перепетий, как то бывает у большинствоа людей, а горело ровным и ясным огнем. Он не прощал обидчиков, потому что не умел прощать, и не забывал добра, потому что не умел забывать добро. Любое чувство застревало в нем как заноза. «Смотри, – говорил тренер, – так ты пропадешь. Если не сможешь взять свою дурость в кулак, она возьмет в кулак тебя.» Любые эмоции он называл дуростью, не терпел книг, фильмов, красивых слов и музыки, даже военной.

В первый же день было поставлено условие учиться не хуже других, и Никита стал учиться. Он был очень послушен.

Через два года Никиту заметили и он переехал в настоящий большой город и занялся настоящим большим спортом. С удивлением он заметил, что сознание пробудилось полностью и, несмотря на явно большие способности других, он этих других перегнал в прочности и широте знаний. Особенно в прочности –

Никита, как и все люди, недалекие, но доходящие до всего своим умом, очень дорожил своими знаниями. Переубедить его было почти невозможно. Заставить – невозможно вообще. Поэтому Никиту просили – он любил выполнять просьбы, чувствуя при этом собственную значительность. Он был близок к тому, чтобы стать чемпионом города, но уже начинались интриги, отчасти из зависти, отчасти из страха. С ним не хотели тренироваться – увлекшись, он слишком ломал своего партнера; с ним не хотели встречаться на ковре – на ковре он увлекался еще сильнее.