— Не волнуйтесь за него, — успокоила ее Эмма, увлекая в противоположную сторону. — Лайм не позволит дяде причинить зло ребенку.

В Лайме Джослин уже не сомневалась, однако Иво вызывал у нее серьезные опасения.

— Но Оливеру необходимо поспать после столь длительного и утомительного путешествия и…

— По-моему, он устал от безделья, — напомнила Эмма. — Пусть насладится свободой, лучше будет спать ночью.

Молодая мать продолжала колебаться.

— Я приду за ним, как только вы устроитесь в комнате, — заверила служанка.

— Ну, хорошо, — сдалась Джослин.

Свернув налево по коридору, Эмма привела Джослин в скромно, но со вкусом обставленную уютную комнату, уже приготовленную для новой хозяйки.

— Раньше эта спальня принадлежала леди Анне, — сообщила старая женщина.

Матери Мейнарда! Как и о покойном муже, Джослин почти ничего не знала о ней, за исключением двух вещей: благодаря своему сильному характеру, она внушала сыну благоговейный страх и ее внезапная смерть вскоре после кончины отца стала для Мейнарда тяжелым ударом.

Желая узнать как можно больше об этих людях и понять их, вдова поинтересовалась:

— Вы с леди Анной были подругами?

Брови Эммы удивленно выгнулись.

— Подругами? — переспросила она, горько усмехнувшись. В следующее мгновение ее удивление сменилось грустью. Печально покачав головой, она добавила: — Нет, но мы знали тайны друг друга.

Госпоже не терпелось услышать продолжение, однако служанка замолчала.

— Мейнард рассказывал мне о ее смерти. Я знаю, что трагедия произошла вскоре после похорон отца.

Несколько секунд Эмма хранила молчание, затем подошла к кровати.

— Это действительно была трагедия, — глухо проронила она, откидывая покрывало.

— Ее сердце отказало, да?

— Да.

Старая няня, к огромному огорчению Джослин, явно не хотела говорить об Анне. Подавив тяжелый вздох, молодая женщина приблизилась к ней, наблюдая, как та, склонившись над кроватью, поправляла подушки.

— Эмма, я должна многое узнать. И не только об иво, но и об отце Оливера и его семье. Вы расскажете мне?

Служанка, казалось, оцепенела.

— Вы хотите услышать рассказ о вашем муже и его семье от такой старухи, как я?

— Да. В противном случае мне все расскажет отец Иво, а я не знаю, можно ли ему верить.

Словно с неохотой, оторвавшись от своего занятия, старая няня встретила пристальный взгляд Джослин.

— Да, будет действительно лучше, если вы узнаете кое-что от меня, — заключила она. — Но сейчас вам нужно отдохнуть.

Вдова не стала спорить.

— Конечно, — согласилась она, чувствуя, как усталость сковывает ее тело. — Потом.

С легкой улыбкой Эмма подошла к ней и развязала завязки накидки.

— Я буду спать здесь, когда вырасту? — спросил Оливер, одной рукой похлопывая по тюфяку, другой сжимая волчка.

Лайм перевел взгляд с дверного проема, где виднелась зловещая фигура Иво, который не спускал с них глаз, на Оливера.

— Да, будешь, — ответил он. При виде взволнованного невинного лица ребенка сердце его смягчилось, выражение неприязни исчезло из глаз. — Когда ты станешь мужчиной и полноправным владельцем Эшлингфорда, эта кровать достанется тебе.

И тут же в памяти Лайма всплыла картина прошлого: двадцать пять лет назад его отец дал ему такое же обещание, не ведая, что ему не суждено сдержать слово.

— Но еще долго ждать, да? — поинтересовался Оливер.

Потеряв нить разговора, мужчина нахмурился.

— Чего долго ждать?

— Когда я стану мужчиной и хозяином Эшфорда.

— Не так долго, как ты думаешь, — успокоил его рыцарь, вспомнив, как быстро пролетело его собственное детство. Всегда находилось что-то, что вынуждало его взрослеть раньше ровесников: ненависть Иво, зависть Анны и даже надежды, которые возлагал на него отец.

Проведя ладонью по покрывалу, мальчик с сожалением заметил:

— Как бы я хотел спать здесь сейчас.

— А хочешь я подниму тебя так высоко, что ты почувствуешь, что значит быть мужчиной?

В глазах Оливера вспыхнуло любопытство.

— Да!

Лайм поднял мальчика высоко над головой, а потом усадил на кровать так же, как когда-то делал его отец.

— Какая большая! — восхищенно воскликнул малыш, оглядываясь по сторонам. — Сейчас ты здесь спишь?

Мужчина горько усмехнулся. Вместо гнева в его душе всколыхнулась волна сожаления, ведь ему так и не удалось занять место, завещанное отцом.