Джули рассказала мне о своей работе и о ресторане, в котором проводила вечер:

–  Он называется «Де ультиеме халлусинати», - сообщила она.
– Это переводится примерно как «Полный отпад». И название не лжет, Диксон. Дивное заведение столетней давности в стиле арт-нуво, набитое золотыми статуями и витражами. Поистине потрясающе. Оно компенсировало занудство моих сотрапезников. Я пришлю тебе фото.

–  Кто делал последнее, которое ты мне прислала? То, в кафе?

–  Тим.

–  Тим?

–   Тим Лейленд. Мой сообщник по преступлению, по этой вылазке. Вы встречались. Ему сорок с чем-то лет, дурацкий конский хвостик, жуткие гавайские рубашки.

–  Он составлял тебе компанию?

–  Здесь нешуточная затея. Даже мне иногда нужна помощь, а Тим говорит по-французски лучше меня.
– Пауза. Мертвый воздух затрещал у меня в ухе.

–  У тебя что-то случилось, - сказала Джули.
– И не пытайся отрицать.

–  Кажется, я все глубже влезаю в это дело об убийстве.

–  Той несчастной девушки?

–  Ее самой.

Я выбрался на террасу, под мягкую и тонкую противомоскитную сетку. Архимед наблюдал за мной со своего поста через стеклянную дверь.

–  Ты можешь об этом рассказать?
– спросила Джулии.

–  Да нечего особенно рассказывать.

–  Это касается компьютера? Давай, Диксон, рассказывай.

Она пыталась относиться к этому легко. Она знала официальную версию произошедшего в Спиталфилдсе. Но знала также, что я не могу собраться с духом и рассказать ей всю правду. То была одна из причин, по которой мы расстались. Это - и еще мое упрямство, поглощенность собой, приступы черной меланхолии, внезапные вспышки тоски и общая надломленность. Я ответил Джули, стараясь говорить небрежно:

–  Если бы у твоего телефона имелась защита, как у полицейской сети, то почему бы и нет.

–  Телефоны с шифрованием здесь не запрещены. Они законны везде, кроме Британии и Китая, да еще пары репрессивных режимов. Я могу сходить, в открытую купить такой прямо сейчас, и никто ни о чем не спросит. Подумай о качестве снимков, которые я тогда смогу тебе прислать, Диксон.

–  Сколько ты выпила в ресторане?

–  У меня опять язык развязался?

–  Немного.

–  Я выпила три бокала белого вина, а теперь потягиваю джин с тоником из мини-бара. Давай, Диксон, поделись со мной информацией. Поговорить всегда полезно.

–  Так вот ты мне и расскажи, как ты там. Женщины слишком чувствительны к оттенкам голоса.

Даже по телефону. Даже в подпитии.

–  Фу!
– фыркнула Джули.
– Иди к черту!

–  Прости. У меня выдался скверный вечер.

–  А ты не отыгрывайся на мне.

–  Давай поговорим, Джули. О чем хочешь.

–  Не будь ты так поглощен собой, понял бы, что меня задевает, когда я вижу, как ты страдаешь, а я не могу к тебе приблизиться.

–  На самом деле ничего такого, о чем стоит рассказывать. Просто я сегодня весь день занимался этим делом.

–  Я верю в тебя, Диксон. Ты это знаешь. Не верь я в тебя, прежде всего, я бы перестала тебе звонить. Ведь это же хорошо, правда, что ты делаешь какую-то настоящую полицейскую работу?

–  Надеюсь, - ответил я.

Мы поболтали еще немного, но оба чувствовали, что зашли в тупик. Когда мы наконец простились, электричество все еще было отключено. Я сидел на балконе в теплой тьме, пил пиво и курил, зажигая новую сигарету от окурка предыдущей. С каждой затяжкой кончики сигарет потрескивали все ярче, и красные искры-двойняшки сияли в стеклянных глазах наблюдавшего за мной Архимеда.

–  Все, что от тебя требуется, это сообщить мне, откуда у тебя взялись эти записи, - сказал я мальчику.

Половина десятого. Лондон, район Хайгейт, кабинет директора Беллингемского колледжа. Высокотехнологичная учебная база, субсидируемая полудюжиной транснациональных корпораций. Несколько сотен учеников, а подключенных к сети компьютеров и разнообразного электронного оборудования больше, чем на старой Фондовой бирже. Три огромных здания. Дикая смесь реакционной дисциплины и новых технологий. Форма, общие физические упражнения по утрам, скандирование признаний в преданности делу и десятиметровая спутниковая антенна, нацеленная в небо со дна спортивной площадки.

Апокалиптический солнечный свет падал сквозь широкий эркер кабинета, заливая слепящим сиянием незапятнанную стальную поверхность директорского стола. Мы впятером сидели в креслах из кожи и стали, расставленных перед столом полукругом: директор, доктор Кристофер Лейн; адвокат мальчика, старший партнер фирмы, высокий, с посеребренной головой, болезненно худощавый, в светлой полосатой рубашке; констебль Шина Гилберт; я, принявший аспирин от головной боли. И, конечно, сам мальчик - тринадцатилетний Бен Перри. Он сидел выпрямившись - сизая школьная форма, светлые волосы, зачесанные изящной волной назад, бледное угрюмое лицо. Он решительно отказывался отвечать на любые вопросы. Констебль Гилберт помахивала диском, держа его большим и указательным пальцами. Яркие солнечные блики от серебряного футляра метались по комнате.