Ксения встала, смешно поклонилась, готовая расплакаться от радости.

– Спасибо вам бесконечное, я очень на вас надеюсь… спасибо…

Через несколько дней Ксюшу приняли на кафедру анатомии в должности препаратора с предоставлением места в общежитии. Приступать к работе следовало немедленно, чтобы успеть до начала учебного года обучиться у опытного препаратора. Поэтому ребята приняли вынужденное решение не ехать домой, хотя обещали родителям до первого сентября пожить дома.

«Царский подарок» директора, как назвала комендант общежития разрешение на проживание в ее епархии Ксении, отметили маленьким праздником: поехали на ВСХВ, Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, гуляли, разглядывали диковинных коров, свиней, потом набрели на киоск, где продавалась всякая галантерейная всячина, и купили, хоть и недешевую, но крайне нужную вещь – машинку для стрижки волос. Иван долго сопротивлялся, убеждая девушку, что они не могут сейчас позволить себе таких расходов, но практичная Ксюша настояла на своем, объяснив, что с помощью машинки можно сэкономить на парикмахере.

– Да ничего из этого не получится – я же не могу сам себе стричь затылок!

– Зачем же сам? – пожала плечами Ксюша. – Я тебя буду стричь.

– Ты?!

– А что? С первого раза не обещаю, наверняка не получится, а вот… – Ксюша на мгновение задумалась, потом уверенно заключила: – с третьего раза будет шикарно, закачаешься! Не веришь?

– Я всегда тебе верю, – улыбнулся Иван, и такая теплая волна обволокла его, что он зажмурился и замер на мгновение, желая продлить это ощущение.

Они купили эту машинку, упакованную в прелестный футляр, обтянутый коричневой кожей, на которой золотом было написано: ВСХВ, 1937, и она долгие годы верой и правдой служила Ивану. Даже когда машинка потеряла актуальность, футляр, сменив свое назначение – в нем нашли пристанище награды и значки, – сохранялся до конца дней его хозяина…

Усадив Юлю рядом с собой, Алексей медленно тронул машину с места.

– Пристегнитесь и постарайтесь расслабиться. Ни о чем не думайте, не смотрите по сторонам – еще успеете познакомиться с Москвой.

Юля молчала. О каком знакомстве может идти речь, когда все планы и надежды рухнули, и теперь неизвестно, что с ней будет. А что будет с мамой и маленьким Нику?..

Остановившись на светофоре, Алексей взглянул на нее, участливо спросил:

– Все в порядке?

– Не смотрите на меня, пожалуйста, мне так стыдно, – она отвернулась к окну.

– Вам нечего стыдиться, тут нет вашей вины.

– Не думайте обо мне плохо, я, правда, в этом не участвовала, ничего не было… поверьте мне, – она снова заплакала.

– Юлечка, давайте договоримся: во-первых, вы не обязаны ни мне, ни кому бы то ни было ничего объяснять, доказывать, рассказывать; во-вторых, и это главное – я вам верю, понимаете, верю безоговорочно и ныне и присно! Все. Этот вопрос снят, на повестке дня следующий – как можно быстрее восстановить форму, физическую и моральную. Если вы согласны, перестаньте плакать и отворачиваться от меня, лучше всего просто закрыть глаза и думать о приятном.

Юля всхлипнула и кивнула в ответ.

Ехали долго, еще дольше стояли в пробках, и оказалось, что такая монотонность и неспешный марафон даже способствовали умиротворению, успокоению. Только один раз Юля неожиданно спросила:

– Но почему вы вдруг решили найти меня?

– Не знаю… – Алексей задумался. – Видимо, волновался за вас и хотел убедиться, что вы в порядке. Мне еще в поезде показалось, что с вами не все хорошо.

– Если бы не вы, я совсем-совсем пропала бы, – тихо произнесла она.

– Я все равно разыскал бы пропажу…

Наконец они приехали. Припарковавшись, Алексей помог Юле выбраться из машины и позвонил в домофон, хотя ключ у него был, но сделал так специально, чтобы предупредить Антонину.

– Кто? – спросили из квартиры.

– Это мы, мам-Тонь, – отозвался Алексей.

Дверь открылась. Они вошли, поднялись на лифте, но перед дверью в квартиру Юля неожиданно отступила на пару шагов и, низко опустив голову, еле слышно призналась:

– Мне страшно…

– Вы что же, мамы моей боитесь? Зря, – она добрая, отзывчивая и очень умная, хотя и весьма пожилая женщина.

– Нет… я об этом не думала.

– Тогда, значит, меня – здесь, кроме нас с мамой, никого нет.

– Я не хотела обидеть вас… мне трудно объяснить… просто страшно – и все.