А война все не кончалась. Правда, за прошедшее время военно-полевая медицина постепенно совершенствовалась, классический принцип поэтапного лечения, предложенный еще Пироговым, оправдывал себя. Сложная на первый взгляд система полевых походных госпиталей, эвакогоспиталей, профильных, тыловых работала и помогала в сумятице фронтовых условий спасать людей. Иван постигал на собственном опыте, как важна хорошая организация медицинской службы в условиях войны, порой даже важнее самих оперативных вмешательств. Четкость, слаженность в работе, хорошо отрегулированное взаимодействие с другими службами – вот что требовалось в первую очередь. К этому времени Иван был назначен главным врачом госпиталя и с присущей ему дотошностью стал налаживать и совершенствовать методы работы.

Однажды весной 1944 года, когда наши войска освободили небольшой населенный пункт в Белоруссии, госпиталь Ивана стал быстро подтягиваться на запад. Любое перемещение такого многосложного организма, как военно-полевой госпиталь, – огромный, тяжелый труд для всего персонала и для раненых: собрать все и всех, погрузить на транспорт, который еще следует найти, довезти до места, заранее выбранное и подготовленное, а после разгрузиться, установить каждую вещь на свое место, но главное и самое важное – это сохранить жизни раненых. Несмотря на все сложности, двигаться на запад было куда радостнее, нежели постоянно отступать на восток. Медсестры старались изо всех сил обуютить палаты, нарвали полевых цветов, поставили в пустые консервные банки, повесили занавески из стиранной марли, словом, делали все возможное в тех условиях. Двое выздоравливающих солдат, обойдя окрестности, набрели на избу, в которой, видимо, еще недавно располагались немецкие офицеры и, поспешно отступая, оставили несколько бутылок бренди, плитки шоколада и патефон с двумя пластинками. Солдаты сгребли все и приволокли в госпиталь. Каково же было их удивление, когда главный врач, почти не обратив внимания на продукты, буквально бросился к старому патефону, завел его, покрутив ручку до отказа, и поставил пластинку, на которой была изображена собачка, поющая в трубу старинного граммофона.

Пластинка закрутилась. Солдаты замерли. Зазвучала музыка, незнакомая, непривычная, волшебная. Стали подходить ходячие больные, свободный от работы медперсонал. Иван слушал и внимательно наблюдал за людьми. Лица их светлели, в глазах у некоторых стояли слезы. Никто не шелохнулся, пока не закончилась пластинка.

– Что это? – спросил солдат, который приволок патефон.

– Моцарт, – ответил Иван, потрясенный реакцией людей, большинство из которых наверняка до этой минуты не слышали ни этого имени, ни этой музыки. – Это австрийский композитор восемнадцатого века.

– А как это фашисты такую музыку слушают, а сами лютуют да зверствуют – вон виселиц по всей деревне понаставили, – в сердцах бросил солдат и матюкнулся…

На второй пластинке была запись скрипичной музыки, Ивану незнакомой, а наклейка на пластинке частью содрана, а частью затерта так, что он никак не смог прочитать ни слова. Скрипка звучала виртуозно, сказочно, а мелодия, казалось, была придумана композитором вот для такой весны, как нынешняя, когда каждая былинка оживает, цветет, не боясь и не смущаясь разрухи, кучи искореженного металла, орудийных залпов и даже смерти. Он решил сохранить пластинку, чтобы потом, после войны, узнать, чья это музыка и кто этот чудесный скрипач.

Война, как всегда, вновь разрушила все планы: осенью 1944 года в госпиталь попал мощный снаряд. Иван был ранен в ногу. Случилось это восьмого октября. Его эвакуировали в тыл вместе с патефоном и пластинкой Моцарта – вторая пластинка разбилась. Когда Ивана на носилках грузили в машину, прибывшую по вызову его заместителя, того самого однокурсника, с которым они вместе ушли на фронт, шофер запротестовал:

– Это что еще за имущество! Не повезу!

– Повезешь, друг, повезешь, потому что эта музыка помогала нашему доктору лечить раненых, а теперь пусть поможет и ему, – сказал как отрезал санитар, еще в начале войны спасенный Иваном и оставленный при госпитале по инвалидности.

Так патефон совершил вместе с ним свое первое путешествие.

Ивана доставили в Краснодарский край, в Усть-Лабу [1] , в госпиталь, профилированный для лечения конечностей. Военные врачи между собой называли его «больница руки-ноги».

После операции Иван не стал дожидаться полной реабилитации, боясь не отыскать свой госпиталь при таком стремительном движении наших войск на запад.

– Коллега, – сказал хирург, оперировавший его, – надеюсь, вы знаете, что делаете, и я не стану вас уговаривать остаться еще хотя бы недели на две.

– Спасибо, я все понимаю, но мне просто необходимо вернуться к себе, иначе пошлют неизвестно куда.

– В другом случае я бы сказал, что в условиях войны хирург нужен везде, но вам я этого говорить не буду, потому что знаю, что значит слаженный, подобранный коллектив.

– Спасибо за понимание. Надеюсь, когда-нибудь наши пути пересекутся еще раз, только при лучших обстоятельствах.

Иван Пастухов вернулся в свой госпиталь.

Нога болела, но терпимо. Всю зиму он работал в привычном для себя ритме, но к весне все чаще предпочитал оперировать, сидя на высоком табурете, который по его просьбе соорудили для него. К весне положение усложнилось: нога болела все чаще и сильнее, периодически поднималась температура. Только усилием воли и колоссальным самообладанием он дотянул до мая, до судьбоносной для себя цифры – восьмого мая! Это было в Праге, которая встретила победителей цветущими каштанами и сакурой. Как странно, думал Иван, я считал, что сакура растет только в Японии, оказывается и здесь, в Европе, она есть, а еще каштаны бывают не только белые, но и розовые, фиолетовые… Как мало я знаю…

Надо было что-то решать с лечением, с восстановлением в институте, чтобы с осени продолжить учебу. Пока Иван раздумывал, с чего начать, нога сама сделала первый шаг, как он любил шутить впоследствии. Сначала небольшой свищ, затем высокая температура и обширный гнойный процесс. Он сам поставил себе диагноз и понимал, что необходимо срочно оперироваться, но ни за что не хотел задерживаться в Праге, хотя и влюбился в нее с первой минуты и на всю жизнь. Пройдут годы, и он не раз вернется сюда в юбилейные дни празднования великой Победы по приглашению чешского правительства, но сейчас рвался домой, на Родину, где и стены родные помогут. Первую мысль о Москве, о клинике в своей alma mater, он сразу же отмел и решил ехать в Усть-Лабу, надеясь на доктора, который все заранее предвидел и предостерегал его.