– Спасибо тебе за Буффона.

Этот простой обмен короткими фразами на поле кровавой битвы значил для Мерседес больше, чем ночь любви в супружеской постели, оскверненной прежними потаскухами.

Наступил момент, когда она ощутила истинную любовь к мужчине, назначенному ей супругом при венчании в храме. Но неужели какая-то ошибка произошла там, под святыми сводами? Или ей так показалось? Разве Господь мог ошибиться?

Хриплый голос Хиларио вернул ее к действительности:

– Нет хуже приметы, если пумы разгуливают по поместью. Нам всем надо вооружиться.

Старый вакеро произнес это спокойно. Он ласкал прильнувшего к его ноге окровавленного Буффона и, казалось бы, равнодушно осматривал поле битвы, но в его глазах мелькнул огонек тревоги.

– Вы уверены, патрон, что проклятая кошка не задела вас?

– Пустяки.

– Ее когти словно зубы ядовитой змеи и опасны для человека.

Опытный взгляд Хиларио уже видел, что бледность разлилась по лицу хозяина.

– Мы отнесем вас в дом.

– Я могу ехать верхом, – возразил Ник.

Он направился к лошади, но тут же ноги его подогнулись, и Николас очутился на земле.

Хиларио издал протяжный клич, и не прошло и нескольких минут, как группа верховых вакеро появилась из-за гребня холма.

Ник был уже без сознания.

Слуги понесли на руках тело хозяина и истекающую кровью собаку в дом, в спасительную прохладу.

Ангелина и Розалия встречали мрачную процессию на пороге кухни. Девочка выскочила на солнцепек, но кухарка удержала ее, вернула обратно в тень, утерла рукавом слезы, струившиеся по крохотному личику.

– Скажи – папа не умер? И Буффон тоже? – спрашивала Розалия.

– Господь этого не допустит, если ты сейчас отправишься наверх в свою комнату и хорошенько помолишься за их спасение.

Предложение старой кухарки подействовало на девочку. Она покорно отправилась выполнять его.

Мерседес послала верхового за лекарем в Сан-Рамос, а потом распорядилась, чтобы подготовили горячую воду как можно в большем количестве и чистые тряпки на бинты.

Пума несла в себе столбняк, и его проникновение в кровь нельзя было допустить. Она нашла рану на теле мужа, нанесенную когтями умирающего хищника, промыла ее и перевязала.

– Не волнуйся… Такая тварь меня не убьет! – произнес Николас, придя в сознание.

– Ты был безумен, когда полез с ножом на пуму! – воскликнула Мерседес.

– Я спасал тебя и твоего возлюбленного Буффона…

Услышав свою кличку, пес, лежащий неподалеку, вдруг слегка ожил и махнул хвостом.

– Два раненых воина! – решила ободрить их улыбкой Мерседес. – Во всяком случае, ты заслужил его благодарность. Но какой ценой! – не удержалась от горестного вздоха Мерседес.

– Я получал в прошлом и более опасные раны и все-таки выжил.

– Ты храбришься и хвастаешься, Лусеро.

– Нет, я говорю правду.

– Тебе ведь очень больно…

– Нет, но мне холодно…

Мерседес легла рядом с ним.

Она не знала, насколько горячо ее тело, но надеялась, что может отдать ему хоть немного своего тепла.

Утро она встретила, сидя в глубоком кресле, которое распорядилась поставить возле их супружеской постели. От дремоты ее пробудил стон. Лусеро метался по кровати и бредил. Мерседес коснулась ладонью его лба и замерла в испуге.

У него начался жар.

Старый слуга Бальтазар приносил по ее приказу ведра ледяной воды из колодца. Она пропитывала прохладной влагой простыни и окутывали ими пылающее от огня тело мужа, которое так было ей желанно, хотя Мерседес не хотела даже себе признаваться в этом.

Он произносил в бреду какие-то бессвязные фразы, отдавал команды, вспоминал женщину по имени Лотти… Но чаще всего он называл ее имя.

Он звал Мерседес. Он требовал, чтобы она была рядом. Он обещал ей блаженство в будущем, но тут силы отказывали ему, и он замолкал.

Мерседес понимала, что бред хозяина не предназначен для ушей прислуги, и тут же удалила и кухарку Ангелину, и старого Бальтазара. Они молча подчинились, ни словом не обмолвившись, что им показались странными выкрики больного господина на незнакомом языке.

Мерседес терялась в догадках – кто такая Лотти? Может быть, это его спутница в боевых походах?

Ночь выдалась тревожной, но к утру Николасу стало еще хуже.

Бальтазар, так решительно удаленный хозяйкой из господской спальни, осмелился постучаться в дверь.