— Хочешь, ночуй у меня, — сказал Кудрявцев, когда «вэн», довезший их до Кутузовского, остановился возле дома Романа.

— Ага. Можно, — ответил Толик, которому ужасно хотелось расспросить друга о таинственном и крутом Георгии Георгиевиче.

— Тогда пошли, — бросил Кудрявцев. — Только в ночник зайдем. Надо что-нибудь выпить взять…

Толик покосился на шофера. Тот смотрел в сторону и делал вид, что не слышит, о чем беседуют его пассажиры.

Боян вылез из машины и зашагал вслед за Романом по Кутузовскому.

— Может, хватит? — спросил он осторожно на пороге ночного магазина.

— Ты что, туда же? — Кудрявцев со странной гримасой покосился на Толика. Такого выражения на лице Романа Боян еще не видел.

— Куда — туда же? Я говорю, может, не надо сегодня?

— Нового учителя себе нашел? Очередного гуру?

— Да брось ты, Рома, о чем ты?

— Все о том! Что, Грек понравился? Вижу, пришелся он тебе по душе. Давай, давай, поиграй с ним…

— А чего мне с ним играть? И почему — Грек? Это кличка, что ли?

— Кличка, кличка.

— Да, понравился. Во всяком случае…

Они уже стояли у прилавка, и Роман, слушая Толика, искал в шеренгах разнокалиберных бутылок то, что отвечало его настроению.

— Во всяком случае, он говорит правильные вещи. И потом, он ведь нас спас сегодня. Ты что, забыл?

— Спас? Ха-ха… Спас, конечно. Еще как! А насчет правильных вещей — смотри сам. Если они тебе кажутся правильными, тогда, конечно, полный вперед.

— Кажутся. Все лучше, чем водяру жрать и по вонючим пивным болтаться. Меня там чуть не вырвало, в этом твоем шалмане.

— Тебя в шалмане «чуть» не вырвало, а у Грека натурально сблевал.

— Так это другое…

— Другое… А мне вот там откровенно блевать хочется, у этого Георгия Георгиевича, суки драной… От одного его вида тошнит. Падла… Собака бешеная…

— Ладно, хватит тебе, — одернул Романа Толик.

— А пошел ты! — неожиданно крикнул Кудрявцев. Охранник у входа в магазин не пошевелился, но как-то весь подобрался.

— Да ради бога! Охота смотреть, как ты нажираешься.

Толик повернулся и шагнул к выходу.

— Попутный ветер тебе в…

Кудрявцев не договорил, махнул рукой и снова повернулся к прилавку.

— Мне «Смирнова», вон ту, литровую.

Хорошие новости не подняли Борису Дмитриевичу настроения.

Сегодня он с утра чувствовал свою печень. Она не болела, не тянула, не давила, он ее просто чувствовал, и это отравляло ему существование. Словно Гольцман был не здоровым, богатым мужиком в самом расцвете сил, жестким и деятельным, способным мгновенно принимать важные решения и держать любой удар, а нежной, болезненной и мнительной тургеневской барышней, падающей в обморок от одного только воспоминания о пощечине, данной на вчерашнем балу удалым поручиком карточному шулеру.

Борис Дмитриевич привык быть здоровым. Ему нужно было быть здоровым. Он не мог позволить себе болеть, ложиться на обследование в больницу, пусть даже самую лучшую, не мог болтаться по поликлиникам и тратить время на беседы с врачами и коллегами-больными в очереди перед кабинетом.

Последние годы он все чаще смотрел на себя в зеркало — в ванной, в спальне, перед тем как лечь спать или проснувшись рано утром, — смотрел и тихо гордился, что вот, скоро пятьдесят уже, столько пережил, столько испытал, а еще очень даже в форме, еще может молодым дать пусть не сто, но очень много очков вперед…

И никогда ничего не болело. Да что там — не болело! Он не чувствовал своего сердца, не чувствовал почек, легких… Ни с похмелья, ни во время скандалов с подчиненными и конкурентами — ни разу организм не дал сбоя, не оплошал, не вывел его из строя.

А сегодня вот обнаружилась печень.

«Не болит, — думал Гольцман. — Пока не болит. А ну как вступит? Что тогда?»

В памяти живо всплывали истории, случавшиеся с его знакомыми.

Игорь Мурашев. Рухнул без сознания в своем издательстве, и не где-нибудь, а стоя перед кассой в ожидании получить гонорар за новую книгу. Сначала, первые минуты, все думали — что-то с сердцем. А оказалось — цирроз печени. Вот так и прихватило — средь бела дня. Потом, в больнице уже, Игорь говорил, что никаких, дескать, «звоночков» не было… Ни болей, ничего… Так, чувствовал просто, что как будто растет она, печень-то… Вот и выросла. И уехал мужик в больницу… А мог, говорят, и не доехать.

Или Валька Гурвич. Прямо с улицы в больницу увезли… Инфаркт. Слава богу, люди помогли, посторонние совсем, а могли ведь и мимо пройти. Не вызвали бы «неотложку» — все, кранты…

Сколько таких историй было — уму непостижимо. И все его, Гольцмана, ровесники. Возраст…

Нет, нельзя сейчас сломаться. Никак нельзя. Всю жизнь горбатился, работал дни и ночи без сна и отдыха. Вот наконец засветило что-то впереди, капитал какой-никакой сколотил, так ведь нужно и пожить в свое удовольствие… Иначе — что? В могилу деньги забирать? Так там они вряд ли понадобятся.