— Что — все?

— Не хочется бухать.

— Совсем?

— Ни капельки.

— Слушай, а как это — не хочется? Мне даже и не вообразить такого.

Гольцман встал, подошел к Ольге, взял у нее из рук чашку, поставил на подоконник. Потом обнял Стадникову сзади, сжал пальцами ее груди.

— Ну, так как это — не хочется?

— А ты представь, что тебе года четыре.

— Не могу, — сказал Гольцман, еще крепче прижимая к себе Ольгу. — В четыре года у меня не было таких рефлексов, как сейчас…

— Я не про рефлексы говорю. Вот когда тебе было года четыре… Скажем, Новый год, родители за столом сидят, выпивают, а ты лимонадом наливаешься. Тебе водки хотелось тогда? Боря!…

Гольцман расстегивал Олины джинсы.

— Боря! Ну что ты делаешь!

— Ты говори, говори…

— Ну… В общем, рефлексы делаются, как у маленького ребенка… Ой… Осторожней!… И выпить совсем не хочется…

— Все рефлексы?

Гольцман уже расстегивал свои брюки, одновременно стряхивая с плеч пиджак.

— Нет… Не все…

— Слава богу, — сказал Борис Дмитриевич, наклоняя Ольгу вперед и кладя грудью на подоконник. — Слава богу, что не все… А то я и не знал бы, что сейчас делать…

— Из окон же увидят, — засмеялась Ольга.

— Пусть видят!

Гольцман медленно и мощно задвигал тазом.

— Пусть видят и завидуют. Что у нас еще не все рефлексы, как у маленьких детей!

— Как там твой Митя? — спросила Ольга, стоя под горячим душем.

Гольцман растирал свое совсем еще не старое, крепкое, розовое тело жестким накрахмаленным полотенцем.

— А что тебе Митя?

— Ревнуешь? — Стадникова выключила воду и посмотрела на Бориса Дмитриевича. — Старый хрыч…

Гольцман быстро взглянул на себя в зеркало. Втянул живот, расправил плечи, переступил с ноги на ногу.

— Ты чего? — усмехнулась Ольга.

— Я? Ничего… А что такое?

— Танцуешь так смешно…

Борис Дмитриевич не удержался от еще одного взгляда в зеркало. На этот раз ему и впрямь показалось, что живот мог быть и поменьше, а бицепсы — чуть более очерченными. Снова кольнуло в печени.

— Да перестань ты на себя любоваться, — сказала Ольга. — Все равно лучше, чем есть, уже не станешь…

Гольцман резко повернулся и схватил Ольгу за грудь. Это получилось у него неловко. Кажется, вместо того, чтобы изобразить небрежную, игривую ласку, он причинил женщине боль.

— Отстань! Ты что, Боря, совсем уже? Что за прихваты? Тебе мало, что ли? Я — все. Я больше уже не хочу… Завязывай, Боря.

Борис Дмитриевич убрал руку.

— Ладно, как скажешь. Никто тебя насиловать не собирается. Мы же интеллигентные люди, правда? Подождем до вечера. Хотя и трудно.

— До вечера? А ты домой разве не собираешься?

— Если будешь настаивать, я, конечно, поеду домой. А если разрешишь остаться, то…

— Разрешу, Боря, о чем ты? Только вот как жена твоя? Не будет скандалить?

— Не будет. С женой у нас паритет.

— В каком смысле?

— Да разводимся мы, Оленька. Как говорили в дни моей молодости, «любовь ушла, завяли помидоры».

— Серьезно?

Ольга поставила одну ногу на край ванны и замерла.

— Вполне, — скромно ответил Гольцман. — У нее свои пристрастия, у меня свои. — Он положил руку на колено Стадниковой.

— Хм… Ну, это мы еще обсудим, — сказала Ольга. — Конечно, оставайся… Мне одной, сам знаешь… Все не могу привыкнуть.

— Ладно. Пошли по кофейку, что ли.

Ольга накинула халат, Гольцман натянул спортивный костюм, и они направились в кухню.

Когда выпили по первой чашке, Стадникова вопросительно посмотрела на Бориса Дмитриевича.

— Ты чего? — спросил Гольцман.

— Мы о делах вроде собирались поговорить. Как там наши финансы? Каков расклад?

— Нормальный расклад, Оля. Я же тебе говорил про фонд.

— Ну, говорил. Только я ничего не поняла.

Гольцман встал и налил себе и Ольге по новой порции кофе.

— Понимаешь, не понимаешь — не важно. Я предлагаю тебе стать его президентом.

— Президентом чего?

— Не валяй дурака. Президентом фонда «Город».

— Зачем?

— Затем, что мне нужен президент. Я не могу все на себя взваливать. А кроме того, ты, как вдова Лекова…

— О господи! Сколько можно!

— Сколько нужно, столько и можно. Тебе деньги нужны?