После долгих колебаний жертва вынула из ушей сережки и протянула их наперсточнику.

— Ну дуреха! — сказала крепкая тетка.

Турецкий решительно шагнул к компании и в то же мгновение, когда выяснилось, что серьги проиграны тоже, четко, решительно приказал:

— А ну, хватит! Вернуть женщине все!

— Ты чего, мужик! — начал было тот, в белой сорочке.

— Я сказал — быстро все вернуть! — Он полез во внутренний карман за удостоверением следователя по особо важным делам Прокуратуры РФ, забыв на миг о том, что находится за границей, и здесь он в некотором смысле никто.

— Я же — медицинский работник, как вам не стыдно! — всхлипнула жертва за его спиной.

— Пошел ты, козел, отсюда! Следователь сраный, игру ломает! — выкрикнул тот, что в майке, с испитым лицом, также забывший о том, что держава уже распалась.

— Не мешай женщине отыграться! — галдели «болельщики», плотно окружая его и пытаясь отодвинуть от наперсточника.

Тут уж надо было не зевать. Еще мгновение, и разыгрался бы обычный сценарий: наперсточник бросился бы бежать, а вся компания кинулась бы за ним, якобы вдогонку.

Турецкий шагнул к наперсточнику, рванул его на себя и вывернул ему руку за спину. Тот, не удержавшись, тут же взвыл от дикой боли.

— Да он в самом деле мент, — сказал кто-то из «болельщиков» не то чтобы с испугом, но, по крайней мере, с раздумьем в голосе.

— Да что вы смотрите! — закричала тетка из местных. — Зовите милиционера, он тут ходил недавно.

— А что милиция? Милиция с них процент имеет. Их бить надо, всем народом, — вступились парни, недавно подошедшие к остановке.

— Верни женщине все, — негромко, но назидательно, словно учитель двоечнику, сказал Турецкий, поддергивая наперсточника.

Наперсточник решился и свободной болтающейся рукой выгреб из кармана кольцо, серьги, купюры и серебряный портсигар. Жертва, увидев свои вещи, заплакала в голос.

— Сухарь, зачем портсигар-то? Ты ж не у нее выиграл! «Болельщики» уже не скрывали своего знакомства с наперсточником.

— Возьмите, женщина. Ведь вы же сами проиграли, а теперь плачете! — сказал тот, который помогал ей изо всех сил.

Жертва, еще не веря в свое счастье, несмело протянула руку за своими драгоценностями и, не надевая их, спрятала в сумочку.

Турецкий отпустил руку наперсточника и, дав ему легкого пинка, проговорил:

— Чтоб я вас тут больше не видел.

А жертва, вцепившись Турецкому в руку, вдруг стала жалобно упрашивать:

— Проводите меня до дома, я вас очень прошу. Эти негодяи отнимут у меня все, я знаю.

— Ну вот, и дамочку подклеил, — пошутил кто-то из парней.

Недавняя жертва, а теперь уже вполне оправившаяся и сразу ставшая обаятельной Алла Петровна, оказалась и в самом деле медицинским работником — да к тому же из подмосковных Мытищ.

Так и не дождавшись автобуса, они отправились на Малую Караимскую пешком. Сначала женщина опасливо оглядывалась — не подстерегает ли их где шайка, но скоро осмелела.

— С утра ходила мужу звонить, по междугородному, а тут эти — пятьсот тысяч суют. Ну я и не удержалась. А вы действительно следователь? По какому делу, если не секрет, приехали?

— Не секрет, — ответил Турецкий. — По делу об убийстве Ветлугиной.

— Ой, да! — подмосковная докторша даже на секунду отстранилась от собеседника. — Она же училась у моей тетки, когда тут жила. Моя тетка только недавно вышла на пенсию, а так она литературу преподавала в школе. У нее даже сочинения Аленины сохранились. Мы их как раз на днях читали, даже всплакнули обе. Вот у нее можно и остановиться.

— У меня, в общем, должна быть гостиница, — начал было Турецкий.

— Да она с вас ни копейки не возьмет! Наоборот, как узнает, что вы из-за Алены приехали, за счастье посчитает вам о ней рассказать. Она же ею так гордилась, когда та еще совсем девочкой была. И Алена ей поздравительные открытки присылала — и в Новый год, и к Восьмому марта. И даже письма иногда. У тети все хранится, в отдельном ящике — от заслуженных учеников.

— Уговорили! — рассмеялся Турецкий, а сам подумал, что стоило ему уехать на автобусе, не вступившись за эту подмосковную врачиху, он бы об учительнице и не догадался. И где тут случай, а где закономерность — никто не разберется.