И тогда он просто начал говорить. Перед ним снова разверзался мерцающий звездами тропический океан, и он плыл в нем, даже не гадая, кто первым появится: акула или дельфины. Алексей рассказывал подробно и беспощадно. Про то, как был диверсантом и как лучший друг, повинуясь приказу, всадил ему пулю в грудь и спустил с четырнадцатого этажа, и как вышло, что теперь ему иногда снятся страшные сны. И про то, что было дальше. Про то, как он распорядился своей жизнью. И чужими смертями. Ира слушала молча. Сперва она косилась на него и недоверчиво улыбалась, потом перестала. О том, что Алену убил не он, Алексей не стал даже и упоминать. Это было излишне. Ира сосредоточенно смотрела перед собой, но вряд ли что-нибудь замечала. И наконец вообще закрыла глаза. Они стояли рядом, и Алексей все время ждал, чтобы она отстранилась, убрала от его руки свой локоть, но Ира не двигалась.

— Вот видите, — глухо проговорил он наконец, — я ничего не соврал ни вам, ни Ветлугиной… Ирина Генриховна.

Она посмотрела на него и вдруг, всхлипнув, снова уткнулась ему в плечо лицом. Но плакать не стала. Алексей очень осторожно обнял ее за плечи. Он знал, что так и не превратился для нее в бешеную собаку, которую следовало усердно ловить и милиции, и каждому честному гражданину. И за это был благодарен.

— Пойдемте, Ирина Генриховна, — выговорил он совсем тихо. — Что ж супруга вашего зря волновать. Его и так начальство живьем ест…

Ира не двинулась с места. Обоим не хотелось уходить, взрослым людям, прекрасно понимавшим, что у них на двоих так и останутся вот эти гаснущие летние сумерки, да тепло случайного прикосновения, да темно-красные розы, понемногу начинавшие увядать.

Наконец послышался шум открываемой двери. Турецкий прислушался. За дверью ему почудился какой-то разговор, затем все смолкло. Дверь открылась, в прихожей зажегся свет. Турецкий понял, что пришла Ирина, ведь члены семьи прекрасно узнают друг друга по обычным каждодневным звукам.

Александру Борисовичу, не терявшему хладнокровие в самых неожиданных и опасных ситуациях, на этот раз спокойствие явно изменило. Он вышел из комнаты и сказал:

— Ну что ж, значит, «муж в Тверь, а жена — в дверь»?

Он хотел произнести эти слова шутливо, но прозвучали они серьезно, даже трагически.

Турецкий в этот миг напрочь забыл о том, что сам только недавно выбрался из постели другой женщины и командировка казалась ему очень удачным предлогом. Но ему ни разу не приходило в голову, что командировка может оказаться таким же удобным временем и для Ирины. А стоила бы подумать. Сколько анекдотов начинается стандартным: «Уехал муж в командировку…»

— Ты приехал? — как-то равнодушно спросила Ирина. — Я и не ожидала, что ты вернешься так скоро. У меня сегодня опять концерт, пришлось Нину отвезти к бабушке.

Турецкий молчал. Дело в том, что в руках Ирина держала букет — огромный букет роз. Еще один. Но и прошлый, появившийся еще до его отъезда в Феодосию, стоял на своем месте в полной сохранности, тогда как у Лоры он сам выбросил увядшие трупики гвоздик.

— Что за новое подношение? — мрачно спросил Турецкий. — Опять детский дом?

— Нет, — просто ответила Ирина, — обычный афишный вечер. Но в зале опять сидел Алексей.

— Знаешь, — со злостью сказал Турецкий, — ты бы записала, когда следующий концерт, а?

— Зачем же? — ответила Ирина. — В последнее время ты что-то не очень интересовался моими концертами.

Ирина поставила букет в вазу и водрузила его на пианино — напротив того, старого.

— Ну как Феодосия? Сильно изменилась? — машинально спросила она, разливая по чашкам чай.

— Что? — переспросил Турецкий. — А, Феодосия? Да нет, не очень. Вот я черешни оттуда привез. Палаток коммерческих повсюду наставили. Наперсточники всякие там.

Знала бы Ирина, какую проблему сейчас решал ее муж! Муж ее в эту минуту обдумывал, стоит ли воспользоваться следующим концертом Ирины, чтобы взять там Скунса или, по крайней мере, установить за ним наблюдение.

Конечно, второе появление на концерте, как и первое, не могло быть случайностью. Тоже меломан выискался! Но после той дурацкой ночи, когда он, Турецкий, оказался прикованным наручниками к дверце машины, его знаки внимания к Ирине нельзя было назвать никак, кроме вызывающей наглости. Мало того, что это чужая жена! Мало того, что все службы МУРа и прокуратуры поставлены из-за него на ноги, так он еще является на концерты, дарит чужой жене эти вшивые розы: вот, мол, я туточки, растяпы вы ментовские!

Во время концерта в гуще публики взять его трудно. Он может такого шороху наделать, что потом не расхлебаешь (Турецкий слишком хорошо помнил, что наделал Скунс в поезде). Наблюдение тоже установить будет непросто. Может быть, устроить маскарад? Переодеть человек тридцать омоновцев в цивильную одежду, они во время антракта изобразят толпу зрителей, постепенно оттеснят от Скунса публику и возьмут его в плотное кольцо.

Турецкий представил тридцать этаких Миш Завгородних в цивильном платье, которые рядами входят в Концертный зал имени Чайковского, и ему самому стало смешно. Нет, Скунса на мякине не проведешь.