– Говори же, Блуд!

– Сам он, матушка, расположился на половине Святослава, а дружина – на подворье.

– У Святослава? – вскинула Ольга седые брови. – А ты где был? Куда смотрел, думный боярин?

Блуд не перечил; глаза его умаслились, встопорщились волосенки на голове.

– Всему свое время, матушка, поспеют ягодки и сами на блюдо улягутся.

– Слушай, вельможа! Этот пустоглазый не зря явился, такой мне сон виделся вещий… Но ежели что случится, ежели какая пря поднимется, – ты один в ответе за все! Нет в тебе ни отваги, ни удали мужа и князю ты плохой советчик… Зато задним умом крепок: до небес совьешь веревочку и к самому Богу влезешь. Отныне быть тебе на Руси тайным нарядником!

Великая княгиня перекрестила Блуда. Тот покорно наклонил голову.

– Обложись прелагатаями, [38] чтобы все, какие ни будут козни, душить в самом зачатии. И помни: – пущенная кровь жизнь спасает – так говорит мой лекарь Абербан. Да не остановит никто твоих действий и да благословит тебя Десница Всевышнего!

Лысина Блуда покрылась капельками пота, Ольга смотрела на него в упор, нужно было отвечать. Тогда боярин приник к ее опаловым перстням, проговорил умиленно:

– Я готов, матушка, служить тебе верой и правдой.

– Аминь, – заключила великая княгиня.

В наступившей тишине негромко ворковали голуби под окном. Муха села на нос Блуда, потерла лапки; вельможа скосил глаза, потер жесткие ладони. «Все в порядке», – подумал удовлетворенно.

– Благодарю, княгинюшка, за великую честь.

Он стукнулся лбом о ковер, где чернела тень великой княгини, просиял морщинками у глаз и по-язычески поклонился иконе, подаренной Ольге византийским епископом Иоакимом. Повернулся и затараторил:

– Волки на горку, а зайка с горки, скок-поскок, да в лесок. Елки дразниться, волки казниться, пташка чирик-чирик. Ах, как бы нашего дела да луна не проглядела! Доброй вам ночи, серые, зайки-то нынче смелые.

– Понес, все вокруг да около, – резко прервала его Ольга, – глупы твои притчи, без смысла, без разума.

Она словно окаменела, забылась, взгляд остановился на бледно светящемся язычке лампады. Чуть шевелились бескровные губы, зрачки глаз расширились, разгладились на лбу глубокие морщины. Лик Христа был залит красным светом, а княгине казалось, что это сын ее, непобедимый полководец Святослав, плавает в луже крови.

– В голове слабость, будто бы в колодец заглянула, – вздохнув, очнулась наконец княгиня, – да, много исхожено дорог.

– Каждая морщинка на челе – тропинка на земле, – подхватил Блуд.

– Премного грехов содеяно, – снова вздохнула Ольга.

– На земле горшки, а на луне вершки – вот какие наши грешки, – привстал на цыпочки вельможа, вытянул руки.

Над окном возились дикие голуби, мотылек дергался у лампады, где-то далеко начиналась протяжная песня.

– Матушка-княгинюшка, где же оно, счастье наше? Проросло ведь, хмелем перевилось и облетело, как липа осенью. – Блуд закусил нижнюю губу, было не всхлипнул.

Неловко кланяясь, в покои вошел огнищанин:

– Лекарь Абербан, великая княгиня, впустить?

Но в покои уже входил молодой среднего роста армянин в свободной, опадающей красивыми складками одежде.

– Привэт тебе рэгия Куявии, великий Ольга! Адын голубой цветок – сунбул растьёт на горе Арагац, говорит мая друг песнотворец Нарекаци, а другой цветок растьёт на Киевской гора.

Абербан одним движением перекрестился на образ и изящно поклонился Ольге:

– Мы будем щупать твой священный косточка и лить в твое брюхо настой-джан из осэм трав.

Блуд отошел к окну, оглядел город. Два упившихся ремесленника, поддерживая друг друга, взбирались на гору, тащилась повозка, груженная задымленною рыбой, трое всадников в роскошных одеждах проскакали в сторону Аскольдовой могилы. Прошло несколько минут.

– Я сдэлил все, остальное пусть сдэлит Господь Бог, – послышался наконец вкрадчивый голос Абербана.

Блуд поманил лекаря пальцем и, когда тот подошел, заглянул в его темные глаза:

– Э… э… как тебя?

– Абербан из Аштарака, – ответил тот.

– Вот что, Абербашка, приготовь мне несколько капель… понимаешь? Верных капелек, так, чтобы нежданно-негаданно… возьми!

Золото блеснуло в руках вельможи и скрылось в широких рукавах армянина.

– Блеснет рыбка боком – невод бросай, – подмигнул Блуд.

– Я всэгда рад слюжить хорошим человек, – не без иронии отвечал лекарь.

Оставив на столике из белого явора снадобья в глиняных пузырьках, он вежливо поклонился и бесшумно вышел.

– А я вот что говорю, матушка: над землей погасли звездочки, по земле шакалы бегают, на макушки брешут городские, – зачастил вельможа, – идет оно тучей-тучею, бедою неминучею…