Доброгаст кивнул головой. Мальчик поставил выгиб гуслей на колени, тронул потертые струны. Мягкий, нежный звук родился, поплыл по избе, одинокий, как ладья в море. Будимир запел тихо-тихо:

Будимир неожиданно оборвал песню, оперся о гусли, прислушался. Зрачки его расширились.

Вдруг сверкнула молния, близко за стеной ударила волна, и Доброгасту почудилось: море продолжило песню, только уже без слов. В ней было что-то бесконечно тоскливое, жалобное, и в то же время грозное. Хорошо пел Будимир!

– А далеко она, Киевская земля? – спросил гусляр.

– Далеко, – отвечал Доброгаст, засыпая, – за горами, за морями, за широкими долами…

– Ой-ой-ой! – протянул Будимир и прицокнул языком, а через некоторое время снова спросил: – А что, хороша она, Киевская земля? Какая она?

– Она хороша… трудно там нашему брату, но зато… зато там середина земли нашей – отчизны!

Рано поутру, едва только забрезжил рассвет, Идар разбудил Доброгаста. Наскоро задали корм лошадям, оседлали их и пустились в дальнейший путь.

Море было серое, тихое. Раскачивалось и посапывало. У берега густая, будто бы маслянистая волна подбивала принесенные откуда-то почерневшие палки, щепки. Сохла пахучая гряда побуревших водорослей. В одном месте темнело что-то. Подъехали ближе – наверное, он! Сокол! Болтают волны его ноги, руки скользят по мокрой гальке – будто карабкается на берег. Не остановились, поехали дальше, и вдруг навстречу – Будимир. За спиной – гусли, тяжело дышит:

– Возьмите меня с собой!

– Как это! Ах ты, пострел! – засмеялся Идар.

– А так. Возьмите меня товарищем в Киев, – настаивал мальчик, – петь хочу… Здесь некому, а там пропасть народа…

– Ну нет, – возразил Доброгаст, – на кого ты деда покинешь?

– Пеший конному не товарищ! – пошутил Идар.

Наполнились слезами глаза Будимира, ничего не сказал, только опустил голову.

Нехорошо почему-то стало на душе Доброгаста, пришпорил коня. Отъехав с полверсты, обернулся. Мальчик все еще стоял, глядя им вслед. Пузырем взбухла за его спиной латаная рубаха.

Вельможа Блуд в расстегнутом на груди зеленом с золотыми крапинками кафтане, делающем его похожим на майского жука, взбирался по мраморной лестнице, ведущей в клеть великокняжеских хором. Он тяжело дышал и беспрерывно отдувался, а поднявшись, остановился на минуту, чтобы у растворенного окна вдохнуть свежего ветерка, долетавшего с Днепра.

Когда бы вельможа ни направлялся к княгине, он всегда здесь останавливался, чтобы хорошенько поразмыслить у дверей, все взвесить, оценить, собраться с духом и заодно полюбоваться видом, открывающимся из окна.

Хоромы окружал земляной вал детинца, внутри которого расположились охотничьи и конюшие дворы. К палатам, выкрашенным в светло-коричневый цвет, лепились оружейная и потешный двор, отсвечивающие матовою белизною стен. Глухие арки, толстостенные переходы, башенки для «сторожей дворовых» – все это в золоченой меди, волнистых узорах и резном камне. Позади – скотные и птичьи дворы, возовни, винные погреба. Дальше шли подворья лучших мужей Киева: бояр Чудиных и Гордятиных, за ними принадлежащая Ольге стеклодувня. Вся площадь Верхнего города тщательно выровнена и выложена каменными плитами с водостоком. Золотым четырехгранным копьем врезается в небо Ольгин терем, его окружают пять других, поменьше.

День клонился к вечеру, но жара не спадала. Опершись о горячие от солнца секиры, дремали стражники у ворот детинца, у Гордятиных на крыльце выбивали пуховики, девочка сидела в канаве, свертывая куклу из пыльного лопуха, лениво раскачивались брошенные качели, сонно трепыхалась в небе стая голубей.

На затененной стороне Днепра, близко к берегу, стояли три корабля, готовых к отплытию…

Блуд достал из шапки костяную ложечку-уховертку, поковырял ею в ухе, свернул бороденку трубкой, колышком заострил и направился в покои. Навстречу поспешил огнищанин, но Блуд его отстранил.

Стража бесшумно отворила двери, вельможа застегнулся, вошел в полутемные мрачные покои. Так и обдало застоявшимся запахом ладана и старого пергамена.

В покоях было прохладно. От неверного света лампады в углу, под иконой, предметы, казалось, плавали в воздухе. Сурово и тускло мерцал на стене тяжелый меч Киевского княжества – хранитель власти. Единственный камень – диамант украшал массивную рукоять, но был он велик и прозрачен, как вода горного озера.

У стены, под запыленным бархатным балдахином, стояло отделанное слоновой костью ложе из тисса. Больная Ольга полулежала на подушках, прямо держа седовласую, в черном повойнике, голову. Ноги ее прикрывала широкая санная полость из медвежьей шкуры. Перед княгиней, спиной к Блуду, стоял высокого роста человек в кафтане сотского.