"То есть как же иначе?
– опять спросил он себя и уже не так быстро ответил: - Будь у него совсем свободных сорок тысяч в бумажнике... разве он отдал бы их Звереву?"

"Нет!" - решил он, чувствуя, что не одно личное раздражение продолжает говорить в нем, а что-то иное. Обошелся бы мягче, но не дал бы. В нем вскипело годами накопившееся презрение к беспутству всех этих господ, к их наследственной неумелости, к хапанью всего, что плохо лежит, - и все это только затем, чтобы просаживать воровские деньги черт знает на что. Никого из них он не спасет. Скорее поможет какому-нибудь завзятому плуту, способному что-нибудь сделать для края.

И никакой жалости ни к кому из них он не имеет и не желает иметь. Они все здесь проворовались или прожились, и надо их обдирать елико возможно. Вот сейчас будет завтрак с этим Низовьевым. Кто он может быть? Такая же дрянь, как и Петька, пожалуй, еще противнее: старый, гунявый, парижский прелюбодей; на бульварах растряс все, что было в его душонке менее пакостного, настоящий изменник своему отечеству, потому что бесстыдно проживает родовые угодья - и какие!
– с французскими кокотками. Таких да еще жалеть!

У ворот квартиры, на завалинке, сидел Чурилин и вскочил, завидев Теркина.

– За вами послали лошадь, Василий Иваныч, доложил он, снимая шапку.

– Накройся!
– строго крикнул ему Теркин.

Ему сделалось противно видеть лакейское усердие карлика. И сам-то он не превращается ли в барина выскочку?

На крыльце его встретил приказчик Низовьева - долговязый малый, видом не то дьячок в штатском платье, не то коридорный из плоховатых номеров.

"И народ-то какой держит!
– подумал Теркин, - на беспутство миллионы спускает, а жалованье скаредное!"

– Павел Иларионыч сейчас вот за вами фаэтон отправили, - сообщил и приказчик, низко поклонившись крестьянским наклонением головы. И говор у него был местный, волжский.

– Дожидаются меня завтракать?
– спросил Теркин.

– Стол накрыт. Пожалуйте.

Из передней он услыхал голоса направо, где поместился Низовьев, узнал голос таксатора и не вошел туда прямо, а сначала заглянул в свою комнату. Там Хрящев смиренно сидел у открытого окна с книжкой. В зальце был приготовлен стол на несколько приборов.

Хрящев встал, и они заговорили вполголоса:

– Имел беседу с господином таксатором, но патрона его еще не видал.

– И как вам показался этот Первач?

– Особа ловкая и живописная, Василий Иваныч.

– Вы с нами будете завтракать?

– Может быть, господину Низовьеву это не покажется?

– Это почему?.. При нем таксатор, а при мне лесовод... и мудрец, - прибавил Теркин и ударил Хрящева по плечу.

– Я хотел было ему представиться в ваше отсутствие, Василий Иваныч, да думаю: не будет ли это презорством?

– Очень уж вы скромны, Антон Пантелеич!
– громче выговорил Теркин, оправляя прическу перед дорожным зеркалом.
– Как вы сказали... презорство?

– Так точно. Старинное слово. Предки наши так писали и говорили в прошлом веке.

– А я думаю, что этого самого презорства теперь развелось и не в пример больше, чем тогда было.

– Надо полагать, Василий Иваныч, надо полагать.

Короткий, жидкий смех Хрящева заставил и Теркина рассмеяться.

– Так смотрите, Антон Пантелеич, выходите завтракать. Я вас представлю господину Низовьеву.

– Очень хорошо-с... Большой барин из Парижа не взыщет... Одеяние у меня дорожное.

Теркин затворил за собою дверь в залу и у двери в переднюю увидал таксатора.

– А я к вам, Василий Иваныч... Завтрак готов.

– За мной задержки не будет. Можно к Павлу Иларионовичу?

– А он к вам шел... Сейчас я ему скажу.

Первач отретировался, и к Теркину через минуту вышел Низовьев.

Он ожидал молодящегося франта, в какой-нибудь кургузой куртке и с моноклем, а к нему приближался человек пожилой, сутулый, с проседью; правда, с подкрашенными короткими усами на бритом лице, - но без всякой франтоватости, в синем пиджаке и таких же панталонах. Ничего заграничного, парижского на нем не было.

– Весьма рад, - заговорил он с легкой картавостью и подал Теркину руку.

Вежливость его тона пахнула особым барским холодом.

– Спасибо за гостеприимство, - сказал Теркин, чувствуя, что имеет дело с барином не такого калибра, как "Петька" Зверев.
– А ежели не поладим, Павел Иларионович?

– Мне останется удовольствоваться беседой с вами.

– Вы с своим поваром ездите?

– Нет, мне приказчик приготовляет. Милости прошу. Николай Никанорыч, - обратился он к таксатору, - прикажите подавать!