– Нам где!
– ответил он, однако, в игривом же тоне.
– Мы - лыком шитые простецы.

– Будто?

Низовьев наклонился к нему и стал говорить тише:

– У вас были встречи с пленительными женщинами... И одна из них до сих пор интересуется вами чрезвычайно.

– Уж не в Париже ли?.. Так я там не бывал.

– Не в Париже, а на Волге... Прежде чем я имел удовольствие сегодня познакомиться с вами, я уже знал, что вы - человек опасный.

Низовьев погрозил указательным пальцем.

Этот оборот разговора Теркин начал принимать за "финты", за желание отделаться от более обстоятельного обсуждения цены.

– Не понимаю!
– выговорил он и пожал плечами.

Лицо его досказало: "да и нет у меня ни охоты, ни времени переливать из пустого в порожнее".

– К нам в Васильсурск пожаловала с одним из лесопромышленников... прелестная женщина.
– Низовьев стал жмуриться.
– Если не ошибаюсь, ваша хорошая знакомая.

– Кто же это?

В вопросе Теркина заслышалась уже явная неохота продолжать такой разговор.

– Серафима Ефимовна... Рудич!.. Ведь вы ее знаете?

– Знаю, - ответил Теркин, не меняясь в лице и очень сухо.

Он никак не ждал этого. Имя Серафимы не смутило его. Ему было только неприятно, что деловой разговор переходил во что-то совсем "неподходящее".

– Приехала она с очень курьезным господином. Фамилия его - Шуев... племянник миллионера, сектант, из той секты, - Низовьев сделал характерный жест, - которая не желает продолжения рода человеческого... И он, несмотря на это обстоятельство, безумно влюблен в госпожу Рудич и кротко выносит все ее шуточки. Вероятно, в сералях так достается от султанш их надзирателям. Тут надзиратель - в роли чичисбея. Носит розовые галстучки, душится. У этих господ лица такие, что трудно определить их возраст... Кажется, он еще молодой человек.

– И она его обрабатывает?
– спросил Теркин с брезгливой усмешкой.

– Я в это не входил, Василий Иваныч. Знаю лишь то, что эта прелестная женщина, с изумительным бюстом и совсем огненными глазами - таких я не видал и в Андалузии, - искала на съезде лесопромышленников не кого другого, как вас!..

– Меня?

– Без всякого сомнения. Имел ли я право сказать, что вы снимаете сливки, ха-ха!? И это не мешает вам прибирать к рукам наши родовые угодья... Второе менее завидно, чем первое. Вы не находите?

Любитель женщин все яснее выступал перед Теркиным, и ноты, зазвучавшие в его картавом голосе, раздражали его.

– Я, право, не знаю, что вам сказать, Павел Иларионыч... А за то какую жизнь ведет теперь эта особа, и кто при ней состоит, я не ответчик.

– Но кто же это говорит, добрейший Василий Иваныч, кто же это говорит! Прошу вас верить, что я не позволил бы себе никаких упоминаний, если б сама Серафима Ефимовна не уполномочила меня, в некотором роде...

Он как бы искал слов.

– Уполномочила?
– переспросил Теркин.

– Разве вам так неприятно выслушивать?..

– Мне?.. Нисколько!..

По глазам Низовьева Теркин хотел угадать, знает ли он что-нибудь про их прошедшее.

– Сколько я мог понять, Серафима Ефимовна остановилась в Васильсурске только затем, чтобы найти вас.

– Почему же меня?

– Она, вероятно, узнала, что вы стоите теперь во главе лесопромышленной компании, и предполагала, что вы пожалуете на наш съезд "леших"...

– Вот как!..

На Теркина начала нападать неловкость, и это его сердило. С какой стати подъехал к нему с подобными расспросами этот женолюб?..

– Если вам неприятно, - продолжал Низовьев еще мягче, - я не пойду дальше...

– Мне безразлично!

– Будто? Ах, какой вы жестокий, Василий Иваныч!.. Безразлично - от такой женщины, как госпожа Рудич!.. Да этаких двух во всей русской империи нет... Я был просто поражен... Так вы позволите досказать?

– Сделайте милость.

– Серафима Ефимовна почтила меня своим доверием, услыхав, что с вами я буду иметь личное дело, и не дальше, как через несколько дней. От меня же она узнала, где вы находитесь... Признаюсь, у меня не было бы никакого расчета сообщать ей все это, будь я хоть немножко помоложе. Но я не имею иллюзий насчет своих лет. Где же соперничать с таким мужчиной, как вы!..

И Низовьев шутливо опустил голову; сквозь его деликатно-балагурный тон прокрадывалось нешуточное увлечение женщиной с "огненными глазами". Теркин распознал это и сказал про себя: "И на здоровье! пускай обчистит его после французской блудницы".

В зале стенные часы с шумом пробили три часа.

Он вынул свои часы и тем как бы показал, что пора перейти опять к делу.

– Три часа?
– спросил Низовьев.
– Вы на меня не будете в претензии, Василий Иваныч, за этот перерыв в нашем деловом разговоре? Разве для вас самих безразлично то, как относится к вам такая пленительная женщина?