Боборыкин Петр Дмитриевич
Шрифт:
– Который час?
– лениво и глухо спросила она.
– Не знаю... видите, светает.
И он засмеялся коротким и высоким смехом, чего с ним никогда не бывало.
"Должно быть, здорово обчистили его!" - выговорила она про себя.
– Неужели все время в клубе?
И этот вопрос вышел у нее лениво и небрежно.
– Сначала... да. А потом... у этого приезжего инженера.
– Какого?
"Очень мне нужно знать!" - добавила она мысленно:
– Ах, Боже мой. Я вам говорил. Несвисецкий... Запржецкий. Полячишко!.. Шулер!..
Он сдержал свое раздражение, откинул борт визитки на один бок, засунул большой палец за выемку жилета и стал, нервно закинув голову.
– Несомненный шулер... И этаких мерзавцев в клуб пускают!
– Вы зачем же с ним садились?
– Разве это написано на лбу?.. Игра вдвоем.
– В пикет?
– Нет, в палки.
– Колоду подменил?
"И зачем я с ним разговариваю?
– подумала она. Какое мне дело? Чем больше продулся, тем лучше".
Когда она говорила, мысленно у ней выскакивали резкие, неизящные слова.
– В клубе... нет, это немыслимо!
– Он заходил, все еще с большим пальцем в выемке жилета.
– Нет, у себя, в нумере...
– Ловко!
– вырвалось у нее таким бесцеремонным звуком, что Рудич вскинул на нее свой монокль. Значит, к нему отправились?..
– Нельзя было... Ты понимаешь. Я был в таком проигрыше.
Он незаметно для себя стал говорить ей "ты".
– На сколько же?
– На очень значительную сумму. На очень!..
– Совестно выговорить небось?
Такого тона Север Львович еще не слыхал от жены.
В другое время он остановил бы ее одним каким-нибудь движением перекошенного рта, а тут он только выкинул монокль из орбиты глаза и быстро присел на кушетку, так быстро, что она должна была подвинуться.
– Серафима, ты понимаешь... теперь для меня, в такую минуту... на днях должна прийти бумага о моем назначении...
– И вы еще больше спустили?
Сквозь свои пушистые ресницы, с веками, немного покрасневшими от сна, она продолжала разглядывать мужа. Неужели эта дрянь могла командовать ею и она по доброй воле подчинилась его фанаберии и допустила себя обобрать до нитки?.. Ей это казалось просто невозможным. И вся-то его фигура и актерское одутлое лицо так мизерны, смешны. Просто взять его за плечи и вытолкнуть на улицу - б/ольшего он не заслуживал. Никаких уколов совести не чувствовала она перед ним, даже не вспомнила ни на одно мгновение, что она - неверная жена, что этот человек вправе требовать от нее супружеской верности.
Он провел белой барской ладонью по своей лысеющей голове и почесал затылок.
– Словом... мой друг... это экстраординарный проигрыш. Я мог бы, как... представитель, ты понимаешь... судебной власти... арестовать этого негодяя. Но нужны доказательства...
– Не дурно было бы!
– перебила она.
– Сам же играл до петухов у шулера и сам же арестовать его явился... Ха-ха!
Такого смеха жены Рудич еще никогда не слыхивал.
– Ты пойми, - он взял ее за руки и примостился к ней ближе, - ты должна войти в мое положение...
– Да сколько спустили-то?
– Сколько, сколько!..
– Тысячу или больше?
– Тысячу!.. Как бы не так! Подымай выше!..
Он сам соскочил с своего обычного тона.
– Ну, и что ж?
Этот возглас Серафимы заставил его взять ее за талию, прилечь головой к ее плечу и прошептать:
– Спаси меня!.. Серафима! Спаси меня!.. Попроси у твоего отца. Подействуй на мать. Ты это сделаешь. Ты это сделаешь!..
Его губы потянулись к ней.
– Никогда!..
– выговорила резко и твердо Серафима и оттолкнула его обеими руками.
– Ты с ума сошла!
Он чуть было не упал.
– Отправляйтесь спать!
И когда он опять протянул к ней обе руки со слащавой гримасой брезгливого рта, она отдалила его коленями и одним движением поднялась.
У дверей столовой она обернулась, стала во весь рост и властно прокричала:
– Не смейте ко мне показываться в спальню! Слышите!.. Ни спасать вас, ни жить с вами не желаю! И стращать меня не извольте. Хоть сейчас пулю в лоб... на здоровье! Но ко мне ни ногой! Слышите!
Она пробежала через столовую в спальню, захлопнула дверь и звонко повернула ключ.
И когда она от стремительности почти упала на край своей кровати, то ей показалось, что она дала окрик прислуге или какому-нибудь провинившемуся мальчишке, которого запрут в темную и высекут...
XXVI
Теркин шел по тропе мимо земляных подвалов, где хранился керосин, к конторе, стоявшей подальше, у самой "балки", на спуске к берегу.
Солнце пекло.