Боборыкин Петр Дмитриевич
Шрифт:
"Какой ты техник, директор?.. Тебе бы лучше книжки сочинять или общежития на евангельский манер устраивать".
– Да ведь вы - служащий... ваше дело сторона. Коли вы перед акционерами прямо не ответственны?
– спросил Теркин, нагнувшись к Дубенскому.
– В настоящую минуту... весьма трудно ответить вам... вы понимаете... весьма трудно.
XXVIII
Загудевший вдали колокольчик прервал Дубенского.
– Это Арсений Кирилыч?
– спросил Теркин.
– Он, он!
Оба встали и вернулись к наружному крыльцу с навесом и двумя лавками.
Там уже дожидалось несколько человек мелких служащих, все в летних картузах и таких же больших сапогах, как и Дубенский.
– Арсений Кирилыч едут, - доложил один из них технику и снял картуз.
Тот поблагодарил его наклонением головы.
– Он наверно в конторе побудет, - сказал Дубенский Теркину, пропуская его вперед.
Справа из сеней была просторная комната в четыре окна, отделанная как конторы в хороших сельских экономиях: серенькие обои, несколько карт и расписаний по стенам, шкапы с картонами, письменный стол, накрытый клеенкой, гнутая венская мебель.
Но и в ней стояла духота, хотя все окна были настежь.
– Здесь посидим или пойдем на крылечко?
– спросил Теркин, не выносивший духоты.
Можно было еще кое-что повыведать у Дубенского. Но он не любил никаких подходов. Пожалуй, есть и какая-нибудь нешуточная загвоздка... Быть может, и ничего серьезного для кредита усатинской фирмы нет, а этот нервный интеллигент волнуется из-за личной своей щепетильности, разрешает вопрос слишком тревожной совести.
Но... газеты? Обличительный набат?.. Положим, у нас клевета и диффамация самый ходкий товар, и на всякое чиханье не наздравствуешься... Однако не стали бы из-за одних газетных уток слать три депеши сряду.
Дубенский так был поглощен предстоящим объяснением с Усатиным, что не слыхал вопроса Теркина и заходил взад и вперед по конторе.
Вопроса своего Теркин не повторил и присел к окну, ближайшему от крыльца.
Через две-три минуты показалась коляска вроде тарантаса на рессорах, слева из-за длинного амбара, стоявшего поодаль, по дороге из уездного города.
Сажен за тридцать острые глаза Теркина схватили фигуру Усатина. Он ехал один, с откинутым верхом и фартуком, в облаке темноватой степной пыли. Лошади, все в мыле, темно-бурой масти, отлично съезженные, широко раскинулись своим фронтом. Коренник под темно-красной дугой с двумя колокольчиками иноходью раскачивался на крупных рысях; пристяжные, посветлее "рубашкой", скакали головами врозь, с длинными гривами, все в бляхах и ремнях, с концами, волочившимися по земле. Молодой кучер был в бархатной безрукавке и низкой ямской шапке с пером.
"Ожирел, Бог с ним, Арсений Кирилыч, - подумал Теркин, продолжая оглядывать его.
– Трехпудовый купчина... Барское обличье совсем потерял".
И в самом деле, Усатин даже в последние три месяца, - они виделись весной, - сделался еще тучнее. Тело его занимало все сиденье просторного фаэтона, грузное и большое, в чесучовой паре; голова ушла в плечи, круглая и широкая; двойной подбородок свесился на рубашку; борода точно повылезла, такая же русая, как и прежде, без заметной на расстоянии седины; только острые темно-серые глазки прорезали жир щек и точечками искрились из-под крутых бровных орбит, совсем почти без бровей. Рот сохранял свою свежесть и сочность, с маленькими зубами. На все лицо ложилась тень от соломенной шляпы с вуалем на английский манер.
"Важно катит!
– подумал Теркин, засмотревшись охотницки на тройку, и почувствовал приятное, чисто русское ощущение лихости и молодечества.
– Важно!.. Кабы на таких же полных рысях и во всем прочем!"
И ему захотелось верить, что такой человек, как Арсений Кирилыч, не свихнется; что все эти газетные слухи просто "враки", и только такой "головастик", как Дубенский, может мучиться из-за подобных пустяков.
За несколько шагов до крыльца храп лошадей заслышался явственно, и пыль, вздымаясь высокими клубами, совсем закрыла фигуру Усатина, когда он подъезжал к конторе.
Оба они, и Теркин, и Дубенский, вышли на крыльцо.
Усатин грузно вылезал, опираясь на руку одного из служащих. Первого увидал он Теркина.
– А!.. Василий Иваныч!.. Вы как?...
Оклик, сделанный молодым, немного шепелявым голосом, показал Теркину, что Усатин забыл про их разговор в Москве и про то письмо, которое он писал ему на днях, извещая о своем приезде... Быть может, не получил его...
Они поздоровались.
– Мы вот с господином Дубенским рассудили перехватить вас, Арсений Кирилыч, по дороге в усадьбу. Пожалуй, отсюда прямо на чугунку укатите... Вас ждут депеши. С моим личным делом я повременю... А письма моего вы разве не получили?
– Какого письма?
– Из Ярославля я вам писал на той неделе?..
– Нет... Вы куда же адресовали?
– Да сюда, в усадьбу.
– Я больше недели мыкаюсь...
И, видя, что Дубенский с нервным лицом переминается с ноги на ногу, Усатин быстро повернулся в его сторону и не договорил.
– Петр Иваныч?.. У вас, стало, что-нибудь экстренное?
– Три депеши, Арсений Кирилыч. Одна была на мое имя. Вот они.
Дубенский вынул из кармана три телеграммы и с дрожью в пальцах подал их.