Рывок за руку был таким сильным, что Ленка вскрикнула и упала на колени. Странный мир исчез, растаял.

— Очнись, очнись, Лен, — повторял знакомый голос. Дикими глазами она смотрела вокруг, не узнавая вроде бы знакомого парня в трусах, стоявшего к ней спиной. Вокруг серела каменистая равнина, полого уходившая вверх, в розовое небо, на котором не было солнца — просто нависала светящаяся пелена. Совсем рядом тек ручей — вода бежала ВВЕРХ по склону, синяя, яркая, как густой купорос. Возле ручья лежали рюкзаки и одежда — кучей. Воздух был теплым и неподвижным, как вода в прогретой насквозь луже.

Короче говоря, вокруг лежал мир, которого не могло быть. Именно это и заставило Ленку странным образом успокоиться и все вспомнить.

— Отвернись, — бросила она Славке, хотя он и так на нее не смотрел, и принялась быстро одеваться: — А где мальчишки?

Охотник не успел ответить — прямо из воздуха, словно ему дали пинка, возник Витек. Поспешно отвернувшись, Ленка отметила, что лицо у него было на редкость глупое — неужели и у нее такое же? Судя по шуму за спиной, Серега спикировал на Витька, послышался его довольно хладнокровный голос:

— Это типа и есть квартира вашего Мардохая?

— Маардая, — педантично поправил Славка. — Да, это Серые Земли.

— Ну и в лейблах все… Блин, шухер какой-то в чайнике… Витек, отдай носки, это мои.

— По запаху чую, — мрачно ответил братишка Ленки. — Держи свом бумеранги… Что дальше делать, Слав?

— Хлебнуть настоя, — определил Славка, — скоро действие закончится… А потом пойдем.

— Куда? — поинтересовалась Ленка, осторожно оборачиваясь. Мальчишки уже почти оделись.

— Туда, — решительно указал Славка в направлении, где небо сливалось с землей.

— Почему? — удивилась Ленка.

— А чем там хуже? — пожал плечами Славка.

Кольке Селиванову по прозвищу Ник было очень больно. Он лежал в темноте палаты, наблюдал, как пробегают по потолку редкие желтые полосы автомобильных фар и слушал, как дышит на соседней кровати мать — она уснула лишь после того, как Ник притворился, что спит.

Больше всего на свете Ник хотел заорать, заплакать, разбудить всех — и пусть ему вколют морфий, промедол, лидокаин, что там еще у них колют? Таз тупо мозжило, но это было даже хорошо — значит, нервы не тронуты. Так сказал с самого начала врач. А вот голова болела так, что перед глазами плыли цветные круги, судорожно сжимался пустой желудок, все тело раз за разом, приступами, покрывал холодный пот. С закрытыми глазами было еще хуже — уснуть все равно не получалось, зато появлялось ощущение стремительного полета вниз и нарастающий ужас ожидания удара обо что-то твердое, которым должен был завершиться этот полет.

Стиснув зубы, он терпел и ждал, когда за окном начнет светать. Примерно в шесть утра боль ослабеет, и он сможет уснуть, чтобы потом уверять на обходе, что «терпеть можно».

Но ведь терпеть и правда можно. Можно, можно… Он загадал — если сможет вытерпеть без наркотиков, то Ленка будет с ним. Обязательно будет. Отступит боль — и она войдет в палату, к тому времени уже будут, конечно, пускать посетителей…

Главное — вытерпеть.

Он вздохнул и начал смотреть в окно, на небо, выискивая признаки зари. И, наверное, уснул, потому что проснулся не от боли, а от страха — он во сне догонял Ленку по непонятной серой равнине под диким розовым небом, похожим на штаны-лосины кислотницы. Надо было догнать — он отпустил ее туда, куда она не должна ходить одна… но перед ним выросли несколько фигур в бесформенных плащах — а страх вытолкнул его из сна.

— Коленька, — так нелепо и ласково его звала одна мать, сейчас она наклонялась над кроватью, — Коленька, что, очень больно? Или тебе водички?

— Мам, — позвал он, удивившись тому, какой сухой рот, — мам, ты пожалуйста днем сходи к Лене. Я тебя очень прошу. Узнай, как она там.

— К Кате? — переспросила мать. — К Кате ты хочешь сказать, Коленька?

— Мам, к Лене, — настойчиво повторил Ник. И добавил: — Дай попить…

...Катюха проснулась от того, что Нинка, младшая сестра, трясла ее за плечо и шептала жалобно:

— Кать, Кать, Кать…

— Что?! — девчонка села в мокрой от пота постели. Ночная рубаха прилипла к спине, во рту стоял привкус ужаса: только что она видела жуткий сон, которого уже не помнила.

— Кать, ты воешь, — испуганно и сердито сказала Нинка, выпуская ее плечи. — Ты воешь, как волчица, а мне страшно. Не надо!

— Ложись, это я во сне, — Катюха перевернула подушку. Сестра вернулась в свою постель, завозилась, укладываясь, а Катюха осталась сидеть, обхватив руками колени.