Постепенно все близкие Лауры так или иначе оправились от тяжелой утраты, лишь состояние Хосе Игнасио продолжало оставаться опасным. Он не хотел принимать лекарства, отказывался от еды и твердил о том, что мечтает умереть. Марию он попросту гнал от себя, боясь, что мать опять станет говорить о новорожденной. Пробиться к его разуму и честолюбию пытался Роман:

– Я восхищался тобой, когда ты отстаивал свою любовь к Лауре. Но куда же подевалось твое мужество сейчас? Сколько мужчин оказываются в твоем положении, но и тогда остаются мужчинами, потому что должны воспитывать детей, растить их. А у тебя ведь тоже есть дочь…

– Не начинай, дядя. Если и ты будешь говорить об этом, то лучше уходи сразу!

Виктор подступал с другой стороны:

– Ты должен побыстрее поправиться – тебя ждет университет.

– Ах, о чем ты, крестный? Это – в прошлом. Ты был на похоронах? Расскажи мне все-все подробно.

– Хосе Игнасио, я вижу, тебе прямо-таки доставляет удовольствие мучить себя. Зачем ты сосредоточиваешься только на страданиях и не хочешь жить реальной жизнью?

– Мне не нужна жизнь. Я хочу погрузиться в воспоминания, глубоко-глубоко, до самого дна и остаться там.

– Послушай, сынок, ты мог бы представить, что Лаура отправилась в дальнее путешествие, что когда-нибудь вы встретитесь. А пока любить в своей маленькой дочке воспоминания о Лауре.

– Не говори со мной как с дураком. Если бы я был ребенком, то тебе, может, и удалось бы обмануть меня этими глупостями. Но действительность совсем другая: с тех пор как Лауры не стало, я живу в аду. И не хочу тебя слушать. Уходи! Уходи!

Хуан Карлос, не решаясь войти к сыну, спросил о его самочувствии у Виктора.

– Плохо, – ответил тот. – Вероятно, у вас с ним много общего. Хосе Игнасио такой же непреклонный, как и вы.

– Он сейчас глубоко подавлен. Я понимаю, что значит потерять любимую женщину.

– А если понимаете, то почему не поговорите с ним? Возможно, вы сумеете найти слова, способные вывести его из этого состояния.

– Когда б я мог, то сделал бы это. Вы прекрасно знаете, что Хосе Игнасио не желает меня видеть, а уж слушать точно не станет.

У Альберто для Хосе Игнасио были свои аргументы:

– Выздоравливай. Жизнь продолжается, несмотря на…

– И это говорите мне вы? – тут же прервал его Хосе Игнасио.

– Да, я. Несмотря на то, что едва нахожу силы, чтобы разговаривать с тобой. Я тоже страдаю оттого, что не смог спасти Лауру. Мучаюсь, вспоминаю ее, но…

– И я живу лишь воспоминаниями…

– Хосе Игнасио, справиться с отсутствием любимого человека очень трудно, но я должен это сделать. И ты должен. Ты еще очень молод и не сможешь продержаться на одних воспоминаниях. Кроме того, ни ты, ни я не должны заставлять близких страдать из-за нашего горя. Прошу тебя, ради Лауры – сделай над собой усилие, постарайся!

– Если бы я мог! Если бы я только мог!.. Луис был более беспощаден к своему другу:

– То, что ты отказываешься от дочери, – не просто эгоистично, но жестоко. Извини, но это вполне в стиле Лорены дель Вильяр.

– Я не отказываюсь. Я лишь не хочу ее видеть. Найдутся люди, которые сумеют и позаботиться о ней, и полюбить ее. Она ни в чем не будет нуждаться.

– Только в любви своего отца.

– Я вырос без отца.

– Но у тебя была мать, которая стоит обоих. А эта малышка уже потеряла маму.

– Не напоминай о Лауре.

– Чего ты боишься, Хосе Игнасио?

– Я? Боюсь?

– Да. Боишься, что полюбишь свою дочь?

– Какая глупость! Я не могу ее полюбить, не могу!

– По-моему, ты искусственно затягиваешь свои страдания, мучая при этом других. И делаешь это сознательно. Ты не сомневаешься, что маленькая Мария непременно вырвет тебя из твоей скорлупы, заставит радоваться. А ты решил упиваться своим горем до бесконечности. Так ты попросту сойдешь с ума!

– И пусть! Пусть я сойду с ума!

И врачи, и родственники Хосе Игнасио рассчитывали, что его явно ненормальное отношение к дочери пройдет, как только он увидит ее у себя в доме и хотя бы один раз возьмет на руки.

Из больницы их выписали почти одновременно: сначала Хосе Игнасио, а затем, через несколько дней, малышку. За девочкой ездили Мария и Виктор и вернулись оттуда счастливыми, помолодевшими, будто не внучку привезли домой, а своего собственного ребенка. Рита, Ана, Эстела сразу же стали хлопотать над Марией-младшей: «Какая хорошенькая! Как подросла! Смотрите, она улыбается! Ей не жарко? Ей не холодно? Не пора ли ее кормить?»