– Что с ним?

– Все нормально.

– Ни хрена не нормально! Что с ним?!

– Степа, ты знаешь ответ? – Марго мелькает среди всполохов. – Они ответили?

Я не умею говорить. Ни на русском, ни на латышском. Кажется, у них знак согласия – это покачать головой. Или кивнуть? Может, кивнуть? Надо кивнуть головой.

Где-то далеко в мире живых тело шамана Степы кивает головой. Тело шамана Степы стоит в кругу, вписанном в квадрат, – это мебель расставлена по комнате такой хитрой мандалой.

– Снимай маску! – кричит один из людей, стоящих возле шамана Степы.

После этого северное сияние исчезло.

Я захлебывался; о мои зубы билось что-то металлическое.

– Степа! Держись, сейчас все нормально будет, держись! Как же ты так…

– Воды, ему простой воды надо… Дай воды.

– Какая тут вода! Он сам говорил, керосин дринк. – Это голос Ящика. – Степа, пей! Ну!

Меня скрутило, все тело сжало, и я вытошнился куда-то вбок.

– Ккак… Как Серафим, – еле выговорил я.

– Он ничего, живой. Ты сам, главное, держись.

В меня влили еще керосин дринка, и меня снова вытошнило.

– Он умирает, – тихо сказал Боря.

– Он выживет.

– Посмотри на лицо его, на волосы!

Передо мной проплыло цветное пятно. Потом темное. Зрение постепенно возвращалось.

– Степа, пей!

Я сделал пару глотков, захлебнулся и закашлялся. Александр, он держит меня за плечо. Вот он, четкий, настоящий. Вот Боря, а вот Ящик, на руках у него Серафимка… Резкость нарастала со страшной силой, я видел все лучше и лучше, и голова как-то нереально кружилась, именно: нереально. Четкие контуры резали глаза, и все казалось ненастоящим.

– Отойдите.

Это Марго. Она снимает свою теплую кофту, и на ней ничего нет, до пояса она совершенно голая.

У Марго четыре груди. Две обычные, нормальные груди, красивые, второго размера или чуть больше, и еще две – чуть ниже, маленькие, ближе к центру расположенные, наполовину прикрытые верхними грудями. У Марго четыре груди, что-то вроде бабочки.

– Все нормально, – говорит она и прижимает меня к своей груди. – Все хорошо.

Я сжимаю губами сосок и втягиваю молоко.

– Все нормально, – говорит Марго.

Когда я посмотрел на себя в зеркало в первый раз после камлания, я себя не узнал. Кожа серая, все лицо в морщинах, истощенное, как на последних стадиях рака, кахексия, глаза выпученные, волосы седые.

– Я точно не умер? – спросил я тогда у Бори.

– Мы тебя еле откачали, если честно.

Серафим тоже поседел, но в целом отделался немного легче.

– А у нее и вправду четыре груди было?

– У кого?

– Ну, Маргарита. Шаманка.

– Какая еще Маргарита?! – удивился Боря. – Может, ты в мире духов ее видел?

– Да нет, она же приходила, сидела в кресле. Кальян курила. И у нее грудь – как бабочка.

– Богиня какая-то, наверное, – озадаченно пробормотал Боря. – Ты поправляйся, а я пойду, у меня концерт.

И я поправлялся. За два дня усиленного питания лицо более-менее пришло в норму, силы вернулись, но волосы так и остались седыми, от корней до самых кончиков – так же, как и у Серафима.

После камлания у меня открылся то ли третий глаз, то ли какая-то дополнительная чакра, то ли аура искривилась, но я наконец смог прочитать иероглифические записи Джимми. Непонятные прежде рисунки, похожие на первобытное наскальное граффити, складывались теперь в слова и предложения, складывались в идеи, в мысли, в эмоции.

Единственно верный способ борьбы с Песьим Бесом – радикальный. Вести ампутации отмерших частей, резекции загнивших органов, бороться с кредитным пузырем хирургически. Мне понадобится нечто настолько же сильное, как и сам Бес, нечто настолько же могущественное и настолько же убийственное.

Жезл Северного Сияния.

Я называю это: Жезл Северного Сияния. Это – метод нанесения критического удара, способ противостояния Песьему Бесу. Критический, последний удар, неизбежный, неотвратимый, смертельный удар. Эта черная тварь должна ослепнуть и умереть.

Северное сияние – именно то, что я видел в самом конце. Высшая возможная точка радужного даля, его кульминация, его апогей. Джимми так и не успел собрать жезл до конца.

Я соберу.

Февраль начался крестьянскими протестами. Крестьян не устраивал магистр земледелия Розе, и хотя лично против магистра я ничего не имел, но не поддерживать крестьян было трудно: зажатые в угол раздувшимся кредитным пузырем, задавленные налогами и выдохшиеся без достаточного финансирования, они переживали кризис, наверное, тяжелее всех.