Шрифт:
— Ты все еще настроена выполнить просьбу Къятты? Новолуние завтра. Стоит ли?
— Я обещала, — отозвалась Имма. — И мне самой интересно.
Ийа вернулся домой — после праздника видеть никого не хотелось. И не спалось — он встал еще затемно, не покидало смутное ощущение тревоги; услышал топот ног бегущего человека. Кто-то стрелой несся по дорожке их сада.
Крикнул ему — что случилось? Но гонец и сам бежал к дому Ийа. Только что прилетел голубь с письмом из долины Сиван.
Новости были тяжелыми — легкий лагерь разведчиков, охранявших найденный ими богатый «колодец» с солнечным камнем, оказался пустым, когда туда прибыли южане-рабочие. Точнее, ни одного живого человека не было в нем. Отчего разведчики умерли, понять не удалось. Северяне стояли поблизости, и равнодушно заверили, что убило их дыхание земли. «Колодец» оказался почти пустым, похоже, работы по его опустошению начались сразу же, как только смерть настигла южан.
Новости всколыхнули Асталу — и земледельцы, и ремесленники побросали занятия, пусть ненадолго, и обменивались новостями. Правда, пока всего лишь прилетел голубь — через пару дней должен был явиться гонец, который расскажет все — в том числе и о действиях и словах северян. Такое не доверить письму.
Къятта в отличие от многих удивленным не казался.
— Не произносите при мне этого слова — эсса, — губы дрогнули, исказились, и лицо на миг стало очень неприятным. — Родные, отдающие детей ради камня… Сестра, одновременно с братом зачатая, бросает его — разве ей что грозило здесь?
— Мы не оставили бы их жить, узнав про Долину. Северяне нарушили соглашение…
— Думаешь, она знала? Тогда тем более. Бездна, они — одна кровь, и оставить половину свою — умирать!
— Это значимо для нас, не для них, — спокойно проговорил дед. — У них каждый сам за себя. Какое тебе дело до семейных уз эсса?
— Мне… — он взял себя в руки, и теперь, казалось, сожалеет о вспышке. — Только одно — не знал, что можно испытывать к ним еще большее презрение. Теперь знаю.
— Пока мы подождем. Гонец важнее голубя — мало ли кто что напишет. Если же известие — правда… Тогда юг не станет молчать. Неужели они хотели получить вторую реку Иска? Зачем это им? — Ахатта полностью ушел в свои мысли, и морщины очень глубоко прорезали кожу. — А ведь придется сдерживать особо ретивых — и разговаривать с эсса, причем прямо там, в Долине. Кому доверить разговор в Долине Сиван? Я не знаю. Но если я не решу, они решат сами.
— Разговор? После того, как они убили наших?
— Это мы доказать не можем. А вот они помнят, что сделали мы. Тарра мог бы вести переговоры, но Лачи куда хитрее его. Ты… — заметив, как внук помотал головой, дед ответил жестом согласия. — И правильно. Я рад, что ты не рвешься в долину.
— Я не хочу разговаривать с ними. — Спокойно подтвердил Къятта. — А ты… миротворец.
— Я буду думать долго.
В комнату просунулась голова. Кайе напоминал сейчас хищника, взявшего след, разве что уши торчком не стояли.
— Наконец решили потрепать северян? — он оказался в комнате весь.
— Нет! — отрезал дед. — Хватит, идите оба отсюда.
— А что будет с этим…? — Къятта не уточнил, но дед понял. Пожал плечами:
— Я с самого начала уверен был — их послали на смерть.
— Мы не можем взять его под свою защиту? После того, как сестра…
— Вот именно. Мы и так опозорились дальше некуда.
Дед подал знак — разговор окончен. Братья вышли вместе, одновременно перешагнув порог — и остановились одновременно, уже по ту сторону.
Младший хмуро сказал:
— Чувствую себя дураком…
— Ты и ведешь себя по-дурацки с момента, как сделал первый шаг.
— Я совсем не понимаю людей.
— Не страшно. Знаешь, если медведь идет прямо на сидящую на земле птицу, это проблема птицы, а не медведя.
— Но я… стараюсь убежать от того, что не понимаю… словно трусливая йука.
— Ты? Убегать?
— Убегать можно по-разному… убивая, или просто не желая думать, — горло перехватило, и хрипло сказал: — Как с Таличе…
— Ты ее помнишь? — ошеломленно. — Если б она была твоей первой женщиной, я бы понял еще…
Растерянно:
— А первую я и забыл…
Глава 24
Тейит
Седьмой день Огонек с Лиа переходили от селения к селению в низине, где растили сладкий тростник. Тут повсюду струилась вода, и порой дорогу им заменял широкий ручей — и узкая долбленка несла их от поворота к повороту.
Тростник пел, гудел на ветру разными голосами — низким, порой хрипловатым, и тонким, протяжным; он подманивал ветер, чтобы тот поселился в теле тростника. А потом кто-нибудь срежет стебель и сделает свирель-ули, и удивится, заслышав в трепещущем звуке жалобу ветра…