— Бездна проклятая… — Окунувшись в речушку, он бросился вперед, благо не глубже, чем по колено — вода испарилась бы мгновенно, если бы ее не притягивала Сила. Тойле позаботился — акайли, черный алмаз, сохранял мокрой его одежду и кожу, и удерживал воздух перед лицом, давая дышать, и пояс из Солнечных камней в кожаной оправе давал лишнюю Силу. Понимал — дорого заплатит за подобное расточительство.

Тело на поляне — ничком, лицо скрыто в траве. Пламя рванулось прочь от юноши, будто напуганное. Одежда дымилась слегка, но ожогов на коже не было. Подхватив врага, будто самое дорогое, рванулся назад, в укрытие. Одно хорошо было — пламя немного стихало, и не шло в их сторону, встретив ручей.

Зато радостно пожирало вековые стволы в некотором отдалении, слышался гул и треск.

«Безумие… на реке Иска, наверное, было хуже! А рудник их… не повезло людям» — думал северянин, стараясь удержать бесчувственное тело. Южанин весил все же порядочно, хоть и меньше энихи. Тойле знал: когда кана-оборотень перекидывается, его тело уходит туда, за грань, а здесь отображается тень. У обычных людей она — человеческая, и ни на что не годится. У избранных, непонятно уж, кем — Мейо Алей или Бездной… тень может многое.

Унося пленника, Тойле направил кристалл на поляну — трава вспыхнула, пламя слизнуло остатки зелени.

Грис ждали в укрытии среди камней, почти не оставив следов. Привязывая оборотня к спине грис, осмотрел оставшуюся иглу, выдернул — и воткнул две других, и в рот ему влил немного зелья из маленького флакона. Потом вскочил в седло:

— Живо, пока весь Юг не сбежался!

И бросил на утоптанную дорогу фиолетовые зерна прозрачнейших аметистов: камни тут же умерли и растаяли, уничтожив следы.

Недешево обошлось похищение Северу, а уж северянам троим — тем более. Каждый из них сейчас не одолел бы и белку. Лачи пожертвовал едва ли не лучшим из ветви своей и Опоры.

К счастью, целы остались все.

Весть о гибели оборотня разнеслась быстро. Чей «след» остался возле ручья, не сомневался никто, земледельцы и ремесленники перешептывались — так и знали, что этим кончится. Народ юга был очень зол. Тела не нашли… но это ничего не значило. Земля у ручья и на руднике была не просто опалена — сожжена до костей. Стволы вековых кедров превратились в липкий черный прах.

— Он все же не смог совладать с собой, — сказал дед, и в голосе была не столько горечь от потери внука, сколько сожаление — теперь Род Тайау вряд ли удержится наверху. А мог бы… но слишком многим насолило одно существование того, кого звали — Дитя Огня.

— Он был не один, — сказал Къятта. Но дед отмахнулся — на месте выплеска темного пламени искать чей-то чужой след все равно что искать его в струях ручья. Смыло все.

— Он был не один, — настаивал старший внук… теперь — единственный. — Я умею читать следы. Их старались не оставлять, но оставили кое-что; а потом те, что были возле ручья, выбрались на дорогу…

— Ищи, если хочешь. Расспрашивай. Дорога проходит мимо селений — хоть кто-то да видел твоих незнакомцев. Только не заходи слишком далеко. Ты и в океане можешь искать его след.

— Это был север, — сказал молодой человек угрюмо и зло.

— Ах, север… даже твоя ненависть должна бы иметь пределы. Может быть, ссору вчера из-за женщины-алого пояса тоже затеяли с их подачи? Ты слишком мечтал о войне… повод есть, но оружия нет. Къятта постоял миг неподвижно, вдохнул глубоко, будто в воздухе пытаясь уловить ответ. И что-то решил для себя.

— Это был север, — бросил через плечо, перешагивая через порог. — И кто-то привел сюда эсса… хоть об этом подумайте.

Больше он ни с кем не разговаривал. Оседлал лучшую грис и в сопровождении помощника Хлау и еще одного из синта умчался невесть куда.

«Я думал — он создан убивать, а я — исцелять. Что может быть между нами общего? Но его нет…»

Половинка ореха валялась на тропе. Смешно, сказал себе Огонек. Я — свободен…

Вокруг толпились песни, спетые в этом доме, постепенно становясь тенями — и тая.

Маленьким ножом отрезать густые пряди было не так легко, волосы скользили и нож норовил вывернуться из руки. Отрезанные волосы уносил ветер, по траве и над травой — не собрать потом. И не подумал о ветре. А собирать придется, и бросить в костер. Не оставляют часть себя чужому саду…

— Зачем? — раздался сзади прохладный мягкий голос. Киаль стояла на ступенях террасы.

Огонек не понял сначала — что зачем? Костер, про который только что думал? Потом сообразил.

— Ала, то, что прошло, не вернется. И у меня в душе — тоже. Мне больше нечем отметить эту перемену.