Леонтиск вздохнул и попытался выбросить печальные воспоминания из головы. Для грусти было вполне достаточно и сегодняшних событий. Закусив губу, сын стратега попытался волевым усилием привести в порядок совершенно упадочное состояние духа, когда до его ушей долетел отдаленный грохот решеток и мелкие женские шаги. Эльпиника возвращалась.

Стражники тоже услыхали это и встрепенулись. Миарм бросился к решетке.

– Идет! С Политой! – вполголоса поделился он с товарищем.

– И с моим статером! – бодро резюмировал Алкимах, поднимаясь на ноги.

– Добро пожаловать! – «людоед», поблескивая маленькими глазками в сторону Политы, потупившей взгляд с притворной скромностью, широко распахнул решетку двери.

Ступив в подземелье, Эльпиника небрежным жестом швырнула золотой кружочек Алкимаху, который тот поймал с проворством ярмарочного трюкача.

– Держи, хам! И теперь, коли я выполнила твое условие, сделай одолжение, убери отсюда свою неумытую физиономию! Я позову тебя, когда понадобишься.

– Но, госпожа, разумно ли это – оставаться наедине с этим… – начал было Алкимах, но Эльпиника, взмахнув рукой, досадливо его перебила:

– Опять за свое? Делай, что говорят!

– Слушаюсь! – картинно поклонился тощий стражник. – Как прикажешь, госпожа. Я буду в конце коридора. Зови, ежели что, я мигом…

С удовлетворенным видом подбросив монету на ладони, Алкимах подхватил копье и углубился в коридор, где и уселся у ведущей наверх лестницы, освещенной трепещущим язычком стенного факела. Оттуда он имел возможность следить за происходящим в караульном помещении, но слышать разговора узника и его прекрасной посетительницы не мог.

– Гм, а я… а нам тоже можно идти, госпожа? – нетерпеливо поинтересовался Миарм. Его потная рука меж тем нащупала пухлую попку Политы.

– Конечно. Ступай, доблестный страж. Твой товарищ присмотрит за порядком.

– Хра! – урод аж хрюкнул от предвкушения. – Хорошо, госпожа! Мы тут… Мы тебе не помешаем. Разговаривайте на здоровье! Пойдем, пойдем, моя птичка!

Он торопливо повел Политу вдоль бокового коридора, к камере, что была на противоположном от караулки его конце. Грубая, корявая фигура стражника и округлая, аппетитная девица, которую он прижимал к себе толстой рукой, являли собой гротескную и исключительно похотливую картину, достойную быть иллюстрацией к милетскому рассказу об играх менад и сатиров. Леонтиск лишь услышал, как зазвенели в дрожащих от возбуждения руках ключи, скрипнули петли, чуть после донесся приглушенный расстоянием визгливый смешок рабыни.

– И я занимаюсь подобным! – покачав головой, воскликнула глядевшая парочке вслед Эльпиника. Повернувшись к Леонтиску, она продемонстрировала в улыбке ровные белые зубки. – Надеюсь, ты оценишь, неблагодарный юноша, глубину моего желания пообщаться с тобой.

– Я, честно говоря, удивлен, – проговорил Леонтиск, подходя к решетке. – Ты, наверное, хочешь сказать мне что-то действительно важное…

Эльпиника вздохнула, посмотрела на него, затем отвернулась. Бесцельно сделала несколько шагов. Наконец, произнесла:

– Наверное, нет. Ничего важного. Сначала просто пришла посмотреть… каким ты стал. Потом захотела поговорить. Не привыкла отказывать своим желаниям.

– В этом ты не изменилась.

– А ты не изменился в том, что снова попал в историю из-за своего надутого Пирра. Вернее, из-за твоего дурацкого чувства долга по отношению к этому сыночку изгнанника.

– Эльпиника! – Леонтиск нахмурился, строго посмотрел на нее, потом перевел взгляд на серую стену камеры. – Эльпиника, прошу тебя, не отзывайся плохо о Пирре Эврипонтиде, хотя бы в моем присутствии. Этот человек недостоин хулы, клянусь богами. Тем более, что ты его совсем не знаешь.

– Великая покровительница! Ну что в нем такого? Почему ты его так защищаешь, так предан ему? Или вы с ним… суете друг другу в задницу? Я слышала, что в Спарте весьма распространен такой обычай между воинами, и власти этому не препятствуют, полагая, что воинская доблесть у мужеложцев выше!

– Какая глупость, клянусь Меднодомной! – краснея, вскричал Леонтиск. – Это Фивы, а не Спарта, славятся подобными нравами. Спартанцы предпочитают женщин… И я тоже.

– Авоэ! Ты их соблазняешь, а потом отказываешься жениться, отнекиваясь долгом воинской службы!

– Эльпиника!

– Ну хорошо, не будем вспоминать о грустном. И все-таки я не пойму – что в этом Пирре особенного. Я его видела пару раз, еще тогда, в Олимпии. Он показался мне каким-то странным… беспокойным, даже пугающим. Не знаю… Мне он не понравился.

– У него нет нужды кому-то нравиться. Он такой, какой есть. И помяни мое слово, этот человек будет великим.

«Если только останется жив!» – с горечью добавил Леонтиск про себя.

– Ну расскажи мне, поведай! Почему ты так говоришь о нем, в чем его секрет? Понятно ведь, что ты служишь ему не только по долгу присяги. Кто он, этот спартанский царевич, про которого говорят, что трона ему не видать, как своей спины?