Лицо ее оживляется, она вновь вытягивает носочки. Взглянув на нее, дирижер отчаянно сигналит барабанщику, чтобы давал дробь. Марлена начинает раскачиваться.

По мере того как она набирает обороты, барабанная дробь усиливается. Вскоре Марлена уже раскачивается параллельно полу. Едва я успеваю задуматься, сколько она так продержится и что, черт возьми, собирается делать дальше, как вдруг она отпускает мачту и плывет по воздуху, свернувшись в клубок и дважды перекувырнувшись. Повернувшись боком, она уверенно приземляется, подняв облако опилок. Взглянув себе под ноги, выпрямляется и вздымает обе руки к небу. Музыканты играют победный марш, публика ревет от восторга. Миг спустя на манеж обрушивается град монет.

Когда она отворачивается от зрителей, я вижу, что ей больно. Она с трудом выходит из шапито, и я устремляюсь за ней.

– Марлена…

Она оборачивается и обрушивается прямо на меня. Я обхватываю ее за талию и не даю упасть.

И тут врывается Август:

– Дорогая! Дорогая моя! Ты была великолепна! Просто великолепна! В жизни не видел ничего…

Заметив, как я ее обхватил, он замирает на полуслове.

Она приподнимает голову и всхлипывает.

Мы с Августом встречаемся взглядами. И тут же сплетаем руки, образуя кресло. Марлена стонет, облокачиваясь о плечо Августа. Забравшись с ногами на наши руки, она вся сжимается от боли.

Август зарывается лицом ей в волосы.

– Все в порядке, дорогая. Я с тобой. Шшшш… Все в порядке. Я с тобой.

– Куда понесем? – спрашиваю я. – В костюмерную?

– Там негде лечь.

– В поезд?

– Слишком далеко. Пойдем к стриптизершам.

– К Барбаре?

Август пристально смотрит на меня поверх Марлениной головы.

Мы входим к Барбаре, даже не постучав. Она сидит перед туалетным столиком в темно-синем пеньюаре и курит сигарету Выражение скучающего пренебрежения тут же исчезает с ее лица.

– Бог ты мой! Что случилось? – она гасит окурок и вскакивает. – Вот сюда. Кладите прямо на кровать. Да-да, вот сюда, – говорит она, забегая вперед.

Когда мы опускаем Марлену на постель, она поворачивается на бок и поджимает ноги. Лицо ее искажено гримасой, зубы стиснуты.

– Ноги…

– Тише, золотце, – говорит Барбара. – Все будет хорошо. – Наклонившись, она развязывает ленты на Марлениных туфельках.

– Господи, господи, больно-то как…

– Подай ножницы, они в верхнем ящике, – оборачивается ко мне Барбара.

Когда я возвращаюсь с ножницами, она срезает носки марлениных чулок и закатывает чулки по колено, а голые ноги кладет себе на колени.

– Сходи на кухню, принеси льда, – командует она, и тут же они с Августом оба поворачиваются ко мне.

– Уже бегу, – отвечаю я.

Когда я несусь сломя голову к кухне, до меня доносится оклик Дядюшки Эла:

– Якоб! Постой!

Я останавливаюсь и дожидаюсь, пока он меня нагонит.

– Где они? Куда задевались? – спрашивает он.

– В шатре у Барбары, – отвечаю я, задыхаясь.

– Где-где?

– У стриптизерш.

– И как их туда занесло?

– Марлене плохо. Я за льдом.

– Эй ты, пойди добудь льда. И отнеси в шатер к Барбаре. А ну пошел! – командует он, обернувшись, одному из прихвостней, после чего вновь поворачивается ко мне. – А ты пойди приведи эту чертову слониху, пока нас не погнали прочь из города.

– А где она?

– Жрет капусту в чьем-то огороде, где ж еще? И я не сказал бы, чтобы хозяйка была рада. К западу от площади. Давай-ка забери ее, покуда копы не нагрянули.

Рози возвышается посреди истоптанного огорода, лениво водя хоботом по грядкам. Когда я подхожу, она смотрит мне прямо в глаза и срывает кочан капусты. Отправив капусту в свой похожий на ковш экскаватора рот, она тянется за огурцом.

Хозяйка чуть приоткрывает дверь и кричит:

– Уберите отсюда эту тварь! Уберите сейчас же!

– Простите, мадам, – отвечаю я. – Я постараюсь.

Я подхожу к Рози:

– Рози, пойдем! Ну, пожалуйста.

Она машет ушами, медлит и тянется за помидором.

– Нет, нельзя, – говорю я. – Плохая слониха.

Рози закидывает красный шарик в рот и с улыбкой жует. Да она смеется надо мной, честное слово.

– О боже, – растерянно выдыхаю я.

Между тем Рози ухватывает хоботом за хвостик репку и выдергивает из земли. Не отводя от меня взгляда, засовывает ее в рот и хрустит. Я оборачиваюсь и безысходно улыбаюсь хозяйке, все еще стоящей в дверях с разинутым ртом.

Со стороны цирковой площади приближаются двое. Один из них, в костюме и котелке, улыбается. С неизмеримым облегчением я узнаю в нем затычку. Второй, одетый в лохмотья, несет ведерко.