Я сдвигаюсь к краю сиденья и тянусь к ходункам.

Раз, два, три…

Передо мной возникает ее бледное лицо.

– Мистер Янковский, вам что-то нужно?

Эх. Чуть-чуть не успел.

– Да так, просто хотел посмотреть в окно, – отвечаю я, делая вид, что удивлен.

– Тогда садитесь поудобнее, а я вас отвезу, – говорит она, опуская руки на поручни моего кресла.

– Что ж, спасибо. Очень мило с вашей стороны, – говорю я и откидываюсь в кресле, поставив ноги на подножку и положив руки на колени.

Сиделка выглядит обескуражено. Вот это удар! Она распрямляется и ждет – видимо, подозревая, что я попытаюсь удрать. Я мило улыбаюсь и смотрю на окно в конце вестибюля. Наконец она заходит мне за спину и берется за поручни.

– Признаться, я несколько удивлена, мистер Янковский. Обычно вы… ну… весьма непреклонны, когда дело касается ходьбы.

– Я и сейчас не прочь пройтись. А согласился только потому, что у окна нет стульев. Почему, кстати?

– Потому что там не на что смотреть, мистер Янковский.

– А цирк?

– Ну, в эти выходные – да. Но обычно там только автостоянка.

– А что если я хочу посмотреть на автостоянку?

– Вот сейчас и посмотрите, – отвечает она, подвозя мое кресло к окну.

Я хмурю брови. Она просто обязана была начать со мной спорить! Почему она со мной не спорит? Ах да, понятно почему. Я для нее просто-напросто дряхлый старик. Нельзя волновать здешних обитателей, особенно этого старого Янковского. А то швырнет в вас желе, а потом скажет, что он случайно.

Она уходит.

– Эй, – окликаю ее я, – а где мои ходунки?

– Просто позовите меня, и я отвезу вас обратно.

– Нет, я хочу ходунки. Ходунки должны быть всегда под рукой. Принесите ходунки.

– Мистер Янковский… – начинает сиделка, скрещивая руки на груди и глубоко вздыхая.

Из бокового вестибюля, словно ангел небесный, появляется Розмари.

– В чем дело? – спрашивает она, переводя взгляд с меня на девушку с лошадиным лицом и обратно.

– Я просил ходунки, а она отказалась их принести.

– Я не отказалась. Я только сказала…

Розмари останавливает ее жестом.

– Мистер Янковский любит, чтобы ходунки были рядом. Всегда так было. Раз он просит, вы уж ему принесите.

– Но…

– Никаких «но». Принесите ему ходунки.

Лошадиное лицо сиделки оскорблено вспыхивает, но тут же оскорбление сменяется враждебной покорностью. Она бросает на меня убийственный взгляд и отправляется за ходунками. Проносится по вестибюлю, демонстративно неся их перед собой, и с грохотом швыряет рядом с моим креслом. Жаль, что на ходунках резиновые наконечники, а то приземлились бы они сейчас не с жалким визгом, а со звоном. А так совсем не то впечатление.

Я ухмыляюсь. Ничего не могу с собой поделать.

Она стоит рядом, подбоченясь, и глядит на меня в упор. Ждет, чтобы я сказал ей спасибо, не иначе. Я медленно поворачиваю голову, подняв подбородок, что тот египетский фараон, и нахожу взглядом пурпурно-белый полосатый купол шапито.

Полоски меня раздражают: в мое время в полоску были только торговые палатки. Купол шапито должен быть белого цвета – по крайней мере, в начале сезона. Потом, конечно, шатер постепенно покрывался грязью и травяными пятнами, но полосатым не бывал никогда. Похоже, продают они все то же самое: воздушную кукурузу, леденцы, шарики. Впрочем, в руках у детей я замечаю сверкающие мечи и еще какие-то движущиеся и мигающие игрушки, но до них слишком далеко, и я не разберу, что это такое. Догадываюсь, что родители выложили за них целое состояние. Кое-что не меняется. Лохи остаются лохами, а артиста всегда можно отличить от разнорабочего.

– Мистер Янковский!

Надо мной склоняется Розмари. Наши глаза встречаются.

– А?

– Поедете на ланч, мистер Янковский?

– А что, уже пора? Не может быть! Я здесь совсем недавно.

Она смотрит на часы – на настоящие часы, со стрелками. Слава богу, электронные часы как появились, так и исчезли. И как только люди не понимают, что «можно» далеко не всегда означает «нужно».

– Сейчас без трех минут двенадцать, – говорит она.

– Что ж, коли так. А какой сегодня день?

– Воскресенье, мистер Янковский. День Господень. День, когда вас приходят навещать.

– Я знаю. Я хотел спросить, чем нас сегодня кормят.

– Уверена, ничем из того, что вам понравилось бы, – отвечает она.

Я поднимаю голову, готовясь рассердиться.

– Ну, что вы, мистер Янковский, – смеется она. – Я пошутила.

– Знаю, – говорю я. – Что, теперь мне не хватает еще и чувства юмора?

Может, и не хватает: чего бы я иначе брюзжал? Я уже не понимаю. Настолько привык, что со мной обращаются, как со скотом – ругают, усмиряют, загоняют в хлев, держат в узде, что уж и не знаю, как себя вести, когда во мне видят человека.