В дверном проеме показывается большая лысая голова Графа.

– Док! – зовет он меня. – Эй, Док!

– Привет, Граф. Чем могу служить?

– Нужна твоя помощь.

– Без вопросов. В чем дело? – я откладываю книгу в сторону и оглядываюсь на Уолтера, который с трудом прижимает к себе извивающуюся Дамку. Она все еще порыкивает.

– У нас там Верблюд занемог, – шепотом говорит Граф. – Плохо ему.

– Плохо с чем?

– С ногами. Совсем не слушаются. Он их вроде как роняет. И руки не лучше.

– Он пил?

– Сейчас – нет. Но разницы никакой.

– Вот черт. Граф, ему нужно показаться врачу.

Граф морщит лоб:

– Так я для того и пришел.

– Граф, я не врач.

– Ты же лечишь зверей?

– Ну, это совсем другое дело.

Я оглядываюсь на Уолтера, но тот делает вид, что увлечен чтением.

Граф выжидательно моргает, глядя на меня в упор.

– Послушайте, – произношу наконец я. – Если ему плохо, давайте я поговорю с Августом или с Дядюшкой Элом, чтобы в Дубьюке вызвали врача.

– Они не станут вызывать ему врача.

– Почему?

Граф выпрямляется, пылая праведным гневом.

– Вот черт! Ты что, совсем ничего не понимаешь?

– Но ведь если у него и в самом деле что-то серьезное, они наверняка…

– Сбросят его с поезда, и все дела! – решительно заканчивает за меня Граф. – Вот если бы он был зверем…

Я тут же понимаю, что он прав.

– Ладно. Я сам вызову ему врача.

– Как? У тебя есть деньги?

– Ну… ну, нет, – ошарашено отвечаю я. – А у него?

– Будь у него деньги, разве стал бы он лакать джейк и сухой спирт? Ну, пойдем, хотя бы глянешь. Старик же из кожи вон лез, чтобы тебя выручить.

– Знаю, Граф, знаю, – быстро отвечаю я. – Вот только не понимаю, чем могу помочь.

– Ты же врач. Хотя бы глянешь.

Вдали слышится свисток.

– Пойдем, – говорит Граф. – Через пять минут отправляемся.

Мы идем в вагон, где едет шапито. Все до единой лошади уже на местах, а рабочие Передового отряда вовсю поднимают сходни, забираются в вагоны и закрывают двери.

– Эй, Верблюд! – кричит в открытую дверь Граф. – Я привел тебе Дока.

– Якоб? – доносится изнутри хриплый голос.

Я вскакиваю в вагон и, попривыкнув к темноте, различаю в углу Верблюда, привалившегося к груде мешков с кормом. Подойдя, я опускаюсь перед ним на колени:

– Что случилось, Верблюд?

– Кто ж его разберет, Якоб. Проснулся я пару дней назад и понял, что ноги меня совсем не слушаются. Что-то я их даже толком не чувствую.

– А ходить можете?

– Чуть-чуть. Вот только колени приходится задирать высоко, а то ноги как ватные. – Голос его опускается до шепота. – Но это не все, знаешь ли, – продолжает он. – Кое-что еще у меня не в порядке.

– Что еще?

Глаза его расширяются от страха.

– Ну, по мужской части. Ничего не чувствую… ну, спереди.

Поезд медленно трогается и покачивается, пока натягиваются сцепки.

– Отправляемся. Давай-ка выходи, – командует Граф, похлопывая меня по плечу. Он подходит к двери и манит меня к себе.

– Я проеду этот перегон с вами, – протестую я.

– Нельзя.

– Почему?

– Если кто прознает, что ты якшаешься с рабочими, то тебя – хотя скорее их – отсюда сбросят.

– Черт возьми, Граф, разве ты не из охраны? Скажи им, чтобы держали язык за зубами.

– Я еду в основном составе. Это участок Черныша, – манит он меня все настойчивей. – А ну, пошел!

Я смотрю в глаза Верблюду. В них читается страх, даже мольба.

– Мне нужно идти, – говорю я, – но в Дубьюке я вернусь. Все будет в порядке. Вызовем вам врача.

– Денег-то у меня нет.

– Ничего, разберемся.

– А ну, пошел отсюда! – кричит Граф.

Я кладу старику руку на плечо.

– Что-нибудь обязательно придумаем. Договорились?

Верблюд моргает слезящимися глазами.

– Договорились?

Он кивает. Всего один раз.

Я поднимаюсь с колен и шагаю к выходу.

– Вот те на! – пейзаж проносится мимо с такой скоростью, что я не верю своим глазам. – А поезд-то разгоняется куда быстрей, чем я думал.

– И дальше будет в том же духе, – добавляет Граф, кладя квадратную ладонь мне на шею и выпихивая меня из вагона.

– Что за черт! – ору я, размахивая руками, словно ветряная мельница. Ударившись о насыпь, я переворачиваюсь на бок. Рядом со мной плюхается еще одно тело.