– Ладно. Приводи. Только чтобы вас никто не видел, а то всем нам тут всыплют по первое число.

Я буквально столбенею от неожиданности.

– В чем дело? – спрашивает он, сгоняя со лба муху.

– Ни в чем. То есть нет, я хотел сказать спасибо. Большое-пребольшое.

– Послушай, у меня же есть сердце, – говорит Уолтер, откидываясь на раскладушке и вновь принимаясь за книгу. – В отличие от некоторых наших знакомых, к которым мы так привязаны.

Мы с Уолтером отдыхаем между дневным и вечерним представлением, как вдруг в дверь к нам тихонько случат.

Он вскакивает на ноги, опрокидывает деревянный ящик и, чертыхаясь, ловит керосиновую лампу, которая чуть не упала на пол. Я подхожу к двери и беспокойно оглядываюсь на сундуки, уложенные встык вдоль дальней стены.

Уолтер водружает лампу на место и едва заметно кивает.

Я открываю.

– Марлена! – от изумления я распахиваю дверь куда больше, чем собирался. – Чего это вы? То есть я хочу сказать, у вас все в порядке? Может, присядете?

– Нет, – отвечает она. Нас разделяют буквально несколько дюймов. – У меня все в порядке. Но мне нужно с тобой переговорить. Ты один?

– Нет. Ну, не совсем, – я оглядываюсь на Уолтера, который отчаянно мотает головой и размахивает руками.

– Может, зайдешь ко мне? – спрашивает Марлена. – Это ненадолго.

– Да, конечно.

Она разворачивается и, бережно ступая, идет к двери. На ней не туфли, а тапочки. Сев на край, она соскальзывает вниз. Понаблюдав на ней, я с облегчением замечаю, что шагает она пусть и осторожно, но не хромает.

Я закрываю дверь.

– Ох, дружище, – качает головой Уолтер. – Да меня чуть удар не хватил! Чем мы с тобой думаем, к чертовой бабушке?

– Эй, Верблюд! – окликаю я. – У вас там все нормально?

– Угу, – отвечает из-за сундуков слабый голос. – Думаешь, она заметила?

– Нет. Мы вне подозрений. Пока. Но надо нужно вести себя крайне осмотрительно.

Марлена устроилась в плюшевом кресле, закинув ногу на ногу. Когда я вхожу, она, согнувшись пополам, растирает свод подошвы, но, завидев меня, тут же бросает это занятие и выпрямляется.

– Якоб, спасибо, что пришел.

– Не за что, – отвечаю я, снимая шляпу и неловко прижимая ее к груди.

– Садись, пожалуйста.

– Спасибо, – я присаживаюсь на край ближайшего стула и оглядываюсь. – А где Август?

– Они с Дядюшкой Элом встречаются с железнодорожным начальством.

– Что-то серьезное?

– Всего лишь слухи. Поговаривают, что мы сбрасываем с поезда людей. Но они наверняка все утрясут.

– Слухи. Да-да, – я пристраиваю шляпу на колено и выжидательно вожу пальцем по ее краю.

– Ну… вот… я о тебе беспокоилась, – начинает Марлена.

– Правда?

– С тобой все в порядке? – тихо спрашивает она.

– Да, конечно, – отвечаю я, и тут до меня доходит, о чем это она. – Бог ты мой! Вы же все неправильно поняли. Я искал врача не для себя, а для друга, и… вовсе не по этому поводу.

– Ох, – с нервным смешком продолжает она. – Я так рада. Прости, Якоб. Не хотела тебя обидеть. Просто беспокоилась.

– У меня все хорошо. Честное слово.

– А у твоего друга?

Я на миг затаиваю дыхание.

– Похуже.

– Но она выздоровеет?

– Она? – вопрос застает меня врасплох.

Марлена опускает взгляд и принимается ломать пальцы.

– Я думала, это для Барбары.

Я кашляю, потом давлюсь.

– Ох, Якоб. Ах ты, боже мой. Что-то я не то спрашиваю. Полезла не в свое дело. Вот уж право слово. Умоляю, прости.

– Нет. Мы с Барбарой едва знакомы, – я вспыхиваю до корней волос.

– Ничего-ничего. Я знаю, что она… – не закончив фразы, Марлена вновь принимается смущенно ломать пальцы. – Но, несмотря ни на что, человек она неплохой. Вполне порядочная, в самом деле, хотя тебе следовало бы…

– Марлена, – решительно пресекаю ее я, – у меня с Барбарой правда ничего не было. Мы едва знакомы. И за все время знакомства обменялись от силы дюжиной слов.

– Вот как, – говорит она. – Дело в том, что Агги сказал…

С половину минуты мы проводим в мучительном молчании.

– А как ваши ноги, лучше? – спрашиваю наконец я.

– Да, спасибо. – Марлена с такой силой сжимает руки, что костяшки пальцев белеют. Сглотнув, она опускает взгляд. – Я хотела поговорить с тобой кое о чем еще. О том, что случилось в переулке. В Чикаго.

– Это всецело моя вина, – быстро отвечаю я. – Не понимаю, что на меня тогда нашло. Умопомрачение какое-то. Прошу прощения. Уверяю вас, подобное больше никогда не повторится.