– Бедняги, – вторит ему приятель. – Это же стыд и позор, когда зверюга дороже человека.

– Простите, – встреваю я. – А что значит «из-за слонихи»? Первый вылупляет на меня глаза. Он широкоплеч, одет в грязный коричневый пиджак. Его обветренное лицо, темное, словно изюмина, исчерчено глубокими морщинами.

– Так она же стоит бешеных денег! А доя нее еще купили специальный вагон.

– Да нет же, что из-за нее произошло?

– Сегодня утром мы недосчитались людей. С полдюжины, а то и больше.

– Что, из поезда?

– Ну да.

Я ставлю свою частично заполненную тарелку прямо на раздаточный стол и направляюсь в сторону Передового отряда. Сделав несколько шагов, перехожу на бег.

– Эй, парень! – кричит мне сосед по очереди. – Ты ж еще не поел!

– Оставь его, Джок, – одергивает его приятель. – Ему, видно, надо кого-то проверить.

– Верблюд! Верблюд, вы тут? – Я стою перед вагоном, вглядываясь внутрь, в затхлую темноту. – Верблюд! Вы тут?

Ответа нет.

– Верблюд! Тишина.

Я поворачиваюсь лицом к площади.

– Вот черт! – выругиваюсь я, и пинаю гравий, пинаю снова и снова. – Вот ведь черт!

И тут из вагона слышится похныкивание.

– Верблюд, это вы?

В одном из темных углов раздается приглушенный шорох. Я впрыгиваю в вагон. У дальней стены лежит Верблюд.

Он без сознания, в руке у него пустая бутылка. Я наклоняюсь и поднимаю ее. Лимонный экстракт.

– Кто ты такой, черт тебя дери, и что, к чертям собачьим, здесь делаешь? – раздается за моей спиной чей-то голос. Я оборачиваюсь. Это Грейди. Он стоит снаружи у открытой двери вагона и курит самокрутку. – А, вот оно что. Прости, Якоб. Не узнал со спины.

– Привет, Грейди. Как он?

– Трудно сказать. Как вчера вечером надрался, так и не поймешь.

Верблюд всхрапывает и пытается перевернуться. Левая рука безжизненно болтается на груди. Он облизывает губы и принимается храпеть.

– Сегодня приведу врача, – говорю я. – Приглядишь за ним покуда?

– А то как же, – обиженно отвечает Грейди. – Что я тебе, Черныш, что ли? Кто, как ты думаешь, присматривал за ним этой ночью?

– Ну, что ты, Грейди. Ей-богу, я не хотел. Послушай, если он протрезвеет, не давай ему снова напиться. Я вернусь с врачом.

Врач взвешивает отцовские карманные часы на пухлой ладони, переворачивает и разглядывает через пенсне, а потом открывает, чтобы взглянуть на циферблат.

– Хорошо. Пойдет. Так в чем же дело? – интересуется он, опуская часы в карман жилета.

Мы с ним в коридоре рядом с купе Августа и Марлены. Дверь в купе все еще открыта.

– Нам нужно будет кое-куда прогуляться, – говорю я шепотом.

Врач пожимает плечами:

– Что ж. Пойдемте.

Когда мы выходим из вагона, он поворачивается ко мне:

– Ну, и где же я смогу вас осмотреть?

– Не меня. Моего друга. У него что-то не так с руками и ногами. Ну, и не только. Лучше он сам расскажет.

– Вот как! – говорит врач. – Мистер Розенблют дал мне понять, что у вас проблемы… личного плана.

По мере того, как мы идем вдоль рельсов, выражение его лица меняется. Когда ярко раскрашенные вагоны первой части поезда остаются позади, на лице появляется тревога. А когда мы подходим к разбитым вагонам Передового отряда, ее сменяет отвращение.

– Сюда, – говорю я, запрыгивая в вагон.

– И как, скажите на милость, мне туда забраться?

Из тамбура появляется Граф с деревянными сходнями. Он спрыгивает на землю, подносит сходни к дверному проему и хорошенько прихлопывает. Недоверчиво их оглядев, врач карабкается в вагон, чопорно держа черный чемоданчик прямо перед собой.

– А где пациент? – спрашивает он, щурясь и осматривая вагон.

– Вон там, – отвечает Граф. Верблюд жмется в уголке. Рядом с ним топчутся Грейди и Билл.

Доктор подходит к ним.

– Будьте любезны, оставьте нас наедине.

Прочие обитатели вагона, удивленно бормоча, расходятся и перебираются в дальний конец вагона, откуда наблюдают за нами, вытягивая шеи.

Доктор подходит к Верблюду и устраивается на корточках рядом с ним. Я невольно замечаю, что он старается не касаться коленями пола, чтобы не запачкать брюки.

Почти сразу же он встает и говорит:

– Ямайский имбирный паралич. Вне всяких сомнений.

Я втягиваю воздух сквозь сжатые зубы.