Сейчас он вплотную придвинулся к Кандиде, и в нос ей ударил запах алкоголя:

– А где сейчас твой белобрысый дружок?

Кандиде показалось, будто ее сильно пнули ногой в живот. Какое-то время он не могла даже вздохнуть. Наконец она справилась с собой и сказала:

– Не понимаю, о чем вы говорите.

Фашист широко улыбнулся, показывая сломанный зуб.

– Тот самый, с кем ты трахалась в сарае на холме. Блондин, помнишь? О нем-то я и говорю.

Рукоятка кухонного ножа в руке у Кандиды стала скользкой от пота. Кто-то все-таки их выследил.

– Вранье!

– Осторожней с подобными обвинениями. Говорили, что он иностранец. Пленный? Один из тех партизан, что взорвали грузовик с немцами? Отвечай.

– Ты с ума сошел, – неожиданно для себя выпалила Кандида. – У нас ничего не может быть общего с подобными людьми. Мы слишком высоко ценим собственные жизни.

– Тогда кто же он?

– Здесь хватает всякого пришлого люда – сезонных рабочих. В прошлом месяце это был глухой югослав. Все они приходят и уходят.

– И со всеми ты спала?

Кандида прикусила губу.

– Никакого блондина я не знаю.

– Но если тебе так нравится трахаться, то почему бы тебе не заняться этим и со мною, – сказал фашист, расстегивая ремень. – По крайней мере, я итальянец.

Кандида отшатнулась.

– Не смей приближаться ко мне.

– Я не собираюсь тебя ни с кем делить, девочка, хотя могли бы и все по очереди. И тебя, и твою мать. Никто нас не остановит.

Кандида еще крепче сжала рукоять кухонного ножа.

– Не приближайся ко мне, – твердо и спокойно произнесла она.

Фашист снял ремень и обмотал им кулак, продолжая улыбаться.

– Что ж, если хочешь, чтобы я применил силу, то давай. Мне будет приятно выпороть такую шлюху, как ты.

– Я тебя убью, – дрожащим голосом произнесла Кандида.

Фашист остановился, глядя на острое лезвие.

Кандида молчала, испытывая страшное напряжение, подобно натянутой до предела струне. Отчаяние и страх придали ей больше сил. Стоило Гвистерини сделать хотя бы один шаг, и нож тут же оказался бы у него в животе. Фашист понял это по взгляду Кандиды.

Еще несколько мгновений прошли в полном молчании. Затем Гвистерини отвел взгляд и начал вновь перепоясываться ремнем.

– Ненавижу предателей. Повесил бы их всех. Если бы ты, шлюха, попалась мне где-нибудь один на один, то я вспорол бы тебе брюхо, а у твоего дружка отрезал яйца и затолкал тебе в рот.

Звуки разбитого стекла донеслись откуда-то сверху и стало слышно, как мать с кем-то отчаянно боролась.

– Мама! – закричала Кандида, не отводя взгляда от Гвистерини.

Один из фашистов быстро сбежал вниз по лестнице. В руках у него были какие-то тряпки, а щека оказалась расцарапанной.

– Я ударил старую суку. Но мы ничего не нашли. Надо убираться отсюда.

– Вы самые настоящие преступники и ничего больше. Вы недостойны того, чтобы быть итальянцами.

– Да пошла ты! – взревел Гвистерини, собираясь нанести ей удар. Но тут же осекся, увидев, что прямо на него направлено лезвие ножа. Фашисты, как тараканы из щелей, выбегали отовсюду, таща с собой награбленную добычу.

Один из них неожиданно просунул голову в дверной проем и крикнул.

– Капо! Сматываемся!

Гвистерини осмотрел кухню, увидел стоящую в углу бутыль с вином, с трудом поднял ее с пола и тяжело заковылял к выходу. Слегка повернувшись, он бросил через плечо:

– Помни, о чем я тебе говорил.

И вышел. Грузовик затарахтел во дворе. Кандида бросилась по лестнице к матери.

Роза сидела на ступеньках и плакала навзрыд. Кандида кинулась обнимать бедную женщину.

– Мама! Что с тобой? Мама! Что они сделали?

Мать с трудом подняла заплаканное лицо. На ее губе выступила кровь.

– Ничего. Но вот дом…

Кандида огляделась вокруг. И застыла на месте. Утащили все, что смогли унести, не забыли ничего, что могло представлять хоть какую-то ценность. Фашисты, как саранча, напали на дом и разрушили то, что не смогли забрать с собой.

Но целью визита была комната Кандиды. Грабители разбили зеркало и китайскую вазу, они вытащили из шкафов все ящики и разломали их, а находящуюся в них одежду разорвали на куски. Боясь напасть на Кандиду, они таким образом решили надругаться над ней.