Песнь волчьей стаи раздавалась уже гораздо ближе. Они нагоняли свою законную добычу. И так удивительным было уже то, что она вообще смогла настолько оторваться от них, беременная, да ещё с разорванным боком. Одна только эта рана чего стоила, попросту говоря, она была смертельна. Смерть уже застилала своею пеленой её глаза. Вряд ли она успеет дожить хотя бы до появления первых представителей стаи. Но отчаявшаяся мать постаралась сделать все, чтобы её ребёнок продолжал жить, пусть даже ценою этого была её собственная жизнь.

Кобылица вновь взглянула на своего жеребёнка, затем посмотрела на меня, как мне показалось с благодарностью, а потом последний раз тяжело вздохнула, закрыла глаза, расслаблено опустила морду на траву и затихла.

Вот так она и умерла, спокойная, невозмутимая, выполнившая свою миссию до конца.

Жеребёнок призывно заржал и попытался подцепить безжизненную морду матери своими мягкими губами, но сделать это ему не удалось.

— Теперь ты сирота, парень, привыкай. — Тихо сказал я. — Такой же, как и я, с той лишь разницей, что я сирота при живой матери, а твоя пыталась защищать тебя до конца.

Он стоял, широко расставив все четыре конечности и опустив голову до самой земли. Во всём его внешнем виде угадывалась безнадёжность.

— Давай-ка уходить, — предложил я, оглядываясь по сторонам и ощущая приближения своих сородичей, — я обещал твоей матери, что ты выживешь, и собираюсь выполнить обещанное.

Я попытался сдвинуть его в сторону, но он упрямо стоял на своём месте, крепко уткнувшись худенькими и узловатыми, словно бы вросшими в землю, ножками. Тогда я подхватил его на руки. Да, не знаю, как для жеребёнка, но для меня он весил слишком уж тяжело. И это был не единственный сюрприз, которым он меня огорошил.

Неожиданно выкрутив переднюю ногу под немыслимым для лошади углом, он вдруг полосонул меня по голой груди когтями. И вполне естественно, что после этого я его выронил. Откуда у жеребёнка острые когти, скажите мне на милость? Лично сам я ответить на этот вопрос не мог. Как не мог и ошибиться в том, что именно произошло. На моей груди вполне явственно проступала багровеющая в темноте полоса из крошечных медленно скапливающихся капелек крови.

— Ладно, с этим потом разберёмся, поганец, — недовольно пробурчал я, — а пока что мне надо спасать твою шкуру, да и свою, кстати, тоже вполне возможно.

Я перекинул через шею, позабытый было мешок, если бы не эта злосчастная царапина, я бы и вовсе оставил его рядом с телом этой необычной лошадки. Затем снова поднял на руки этого несмышлёныша, постаравшись ухватить его таким образом, чтобы не получить новых травм и скрылся за кустами как раз в тот момент, когда с противоположной стороны выскочили первые из моих собратьев, явившиеся на зов природы.

Я почувствовал, как кто-то из них ринулся в мою сторону, но кто-то другой более властный остановил тех смельчаков и они, недовольно ворча, вернулись в стаю. Я перевёл дух. Осознание произошедшего непрошенной волной сразу же ударило в мозг. Нас не тронут!

С только что покинутого нами места, раздалось громкое чавканье, хруст костей, недовольное ворчание, когда старшие представители волчьей иерархии шумно делили рваные куски кобыльей плоти, но с этим я уже ничего не мог поделать. Такова жизнь! В нашей жизни кто-то всё время кого-то ест, это закон природы. Те, кого едят, возможно, не совсем с ним согласны, но, те, кто ими потчует их мнения особо и не испрашивают….

Единственное, что я мог сделать для той чёрной лошадки, от которой на данный момент, вероятнее всего, остались уже одни кости, да и то изрядно потрёпанные острыми зубами, так это спасти её пока ещё живого сына, за жизнь которого она так пеклась, чем я, собственно говоря, сейчас и занимался.

Поняв, что волки нас преследовать не станут, я всё же расслабляться не спешил. Во-первых, вдруг кто-то из стаи передумает и решит ослушаться вожака, а во-вторых, мне и самому хотелось как можно скорее попасть домой, бабка Травка должно быть уже вся извелась, а мне и самому сейчас было далеко невесело. Руки тянули от непривычной тяжести, ноги подгибались от усталости, в голове бил колокол, церковный или не церковный уж и не знаю даже, глаза то и дело закрывались, а на душе было пакостно, как никогда. Вот уж не думал, что когда-нибудь столь сильно буду сожалеть о смерти совсем незнакомой мне животины, родичами которой тысячелетиями питаются мои собратья с одной, а возможно и с другой стороны и потомков которой когда-нибудь отведаю, возможно, и я сам. Хотя после сегодняшнего навряд ли! Возможно человеческого во мне всё же было больше, чем звериного?

Я пробовал ставить этого поганца рода лошадиного на землю, чтобы он хотя бы часть пути протопал собственными ножками, так сказать на своих четырёх. Но он каждый раз упрямо оставался на месте. И я, сделав несколько шагов вперёд, непременно возвращался и снова взваливал эту ношу на свои отнюдь неширокие плечи и ещё менее мускулистые руки.

В итоге в хорошо знакомых мне местах мы с ним оказались только под утро.

Уже светало, когда я различил далеко впереди неясный горбатый силуэт.