…и всем говорить, что у меня баба наполовину марцалка… Знаю я, знаю, все уши прожужжали, что говорить нельзя, а приятно-таки – щекочет, щекочет ретивое…

Как это может быть, однажды спросил он её, тебе же не десять лет, – а она засмеялась, развела руками и сказала: какой ты у меня наивный, хоть и в Комитете служил, они здесь уже знаешь сколько? – лет сто как минимум… Он подумал и согласился: вполне может быть. Слишком легко они вписались в действительность, без разведки такое немыслимо.

Из завала одежды в шкафу он выволок бежевые парусиновые брюки, той же фактуры, но зеленоватого цвета лёгкий пиджак, потом – чёрную шёлковую футболку. Всё мятое, но через два часа само собой разгладится; Селиванов никогда не гладил вещи утюгом и не покупал ничего такого, что было бы необходимо гладить. При этом он был своего рода денди…

Оделся. Пиджак всё-таки сделался немножко тесен. Так, а если на одну пуговицу… Придирчиво осмотрел себя: прямо, с одного бока, с другого. Терпимо.

Позавтракал, как всегда, чашкой кукурузных хлопьев с молоком и баночкой фруктового йогурта. Запил всё это маленьким чайником хорошего зелёного чая. В чём, в чём, а в зелёном чае он толк когда-то знал…

Посмотрел на бутылку, всё так же стоящую на подоконнике. Чудо свершилось: на спиртное не тянуло совершенно. А вот капли надо принять… пять капель на рюмочку тёплой воды, горечь и гадость редкая, поэтому немедленно запить…

Селиванов обулся – мокасины из мягкой оленьей кожи на кожаной же подошве, – подхватил портфель и тихонько вышел из квартиры, беззвучно прикрыв за собой дверь.

И тогда, сладко потянувшись, проснулась Марго.

– Товарищ полковник! Ну, товарищ же полковник!..

Да. Сейчас. Жополковник… Потолок.

– Откройте глаза… Вот так.

Воды. Два белых пятна, неровных белых пятна.

– Попейте… вот…

Жидкое, холодное… очень холодное… сладкое…

– Что с ним, Пал Данилыч? Перегрев?

Пал Даныч… Урванцев, правильно. Док Урванцев. Пятно слева.

– Сердце, какой там перегрев… Он же у нас сердечник, ты и не знал…

– Я знал, я таблетки его при себе таскал, только не думал…

– Не думал… Ладно, обошлось вроде на этот раз, только пусть лежит. Так и скажи – доктор не велел будить. И всё.

Пятно справа качнулось и неожиданно стало Дупаком.

– Дупак, – сказал полковник. – Ты…

– Я, Игорь Николаич! Вы живые! Ну, как камень…

Вдохнуть… выдохнуть. Слева всё кромешно занемело – от шеи и до края рёбер, касаться боязно, а вдруг дыра? Вдох… выдох…

Но ничего не болит. Могло болеть, а не болит. Что не может не радовать.

– Урванцев, – позвал полковник. – Подойди, Урванцев.

Пятно слева стало Урванцевым.

– Слушаю, Игорь Николаевич.

– Как обычно?..

– Ну… где-то да. Кардиограмму же мне не снять, а так… Дольше длилось, колоть шесть раз пришлось.

– Спасибо, брат.

– Да ладно. Мне за это деньги платят. Вы – берегите себя…

При посторонних Урванцев был с ним на «вы» и по имени-отчеству, что сбивало.

– Как оно – беречь-то… сегодня?..

– Это да…

– Где мы?

– Большая ферма сразу за Церковным мостом, не знаю, как называется. Ребята в конюшне, а нам вот – комнату дали.

– Ферма Долитвы, – подсказал Дупак.

– Далеко же ушли… Вечер?

– Ночь начинается. Час Собаки. Товарищ полковник…

– Что, Саша?

– Тут какой-то местный хрен хочет с вами поговорить. В смысле – с самым главным.

– Сказал, что я никакой?

– Сказал. А он – что подождёт. По-моему, что-то вроде генерала он у них.

– А как ты сказал? Ты же по-ихнему…

– Шимку-толмача помните? Который при герцоге был, а потом он его за мясо выгнал?

– Помню.

– Мы с ним встретились… ну, сегодня…

– Так. А почему я тебя со всеми не видел?

– Я спрятаться хотел. И получилось… почти. Мы уже в лес выбрались – я, Шимка и ещё четверо гардов. И в лесу нас уже того…

– Понятно…

– Игорь Николаевич, не перегружайтесь, – сказал Урванцев. – Если честно, боялся, что не вытащу сегодня. До утра доживём, а там…

– Сейчас, Павлик… Коротко: чего этот генерал хочет?

– Ну… он говорит, что нам теперь надо вместе…

– Не понимаю.

– Типа союза.

– Совсем не понимаю.

– Хотите, я Шимку позову? Он тут, на лестнице ждёт…