Вернее, хотел выйти наружу. Почти вышел. Он так и не вспомнил потом, что именно заставило его насторожиться. Какой звук, или отсутствие звука, или движение, угаданное за старой плащ-палаткой, прикрывающей проём двери, или что-то ещё. Но факт: перед самой дверью он пригнулся и левой рукой вытянул из кармана револьвер, местного производства «смит-и-вессон» 42-й модели, снаряжённый патронами с разрывными пулями…

Дальше всё происходило мгновенно и в то же время очень медленно.

Он откинул занавеску. Свет упал на огромные сапоги – на стёсанные подошвы огромных сапог.

Сапоги лежали на дне хода сообщения каблуками к земле и носками в стороны.

Что-то шевельнулось в темноте, какая-то тёмная масса, и сапоги тут же дёрнулись и как будто бы втянулись в неё. Полковник шагнул вперёд, и тут же кто-то кинулся на него сверху, обхватив за шею и блокируя правую руку. Он ожидал этого. Выстрелил первый раз прямо перед собой, а потом, ткнув стволом мимо левого уха – дважды назад и вниз.

Казалось, после первого выстрела револьвер взорвался, как граната, второго он уже не услышал.

Потом Стриженов понял, что лежит. Кто-то тяжело и неподвижно придавил его сверху. Он попытался высвободиться, но не мог опереться.

Засверкали выстрелы.

Он снова напрягся, и вдруг то, что его держало, исчезло, он перевернулся через плечо и оказался на спине и опять без опоры, как черепашка. Казалось, что он барахтается то ли в воде, то ли в сухом глубоком песке.

Тёмный силуэт загораживал проём двери. Полковник лягнул ногой – и во что-то попал. Силуэт сложился комом и исчез внутри блиндажа.

В голове гудело, как в колоколе. Он попытался приподняться на локте, и тут ударила острая боль – из локтя через плечо в шею и мозг. Это было как молния. Он упал и, наверное, застонал.

Кто-то в чёрном возник из темноты, наступил ему на грудь, отпрыгнул, полез на стенку окопа. Чёрного настигла трассирующая очередь, выпущенная шагов с пяти. Нижняя часть тела сползла вниз и, дёргаясь, легла рядом с полковником, верхняя осталась наверху.

Потом был провал. Потом ему помогали встать и оттирали лицо, а кровь не оттиралась. Потом был Урванцев, полковник возражал, но док был непреклонен, взмахнул шприцем, и полковник мирно уплыл направо и вниз по зеленовато-голубой реке…

…Он очнулся, наверное, очень скоро, но уже на госпитальной койке, голый и с гипсом от шеи до кончиков пальцев. Закованная в гипс правая рука висела на какой-то сложной системе блоков и противовесов. Всё тело чертовски болело, будто из него долго и добросовестно выколачивали пыль.

– О, дьявол, – прохрипел полковник и попытался шевельнуться; подвес опасно зашатался. – Урванцев? Или кто-нибудь? Есть тут живые?

– Есть, товарищ полковник! – Полог качнулся, пропуская тощего фельдшера Хрекова. – Живых у нас ещё полно… Утку вам?

– Холодно зверски, дай ещё одеяло… Ну, и утку, чтоб два раза не ходить. А где док?

– Оперирует.

– Бой был?

– Да нет, не то чтобы бой… Разведку ихнюю медным тазом накрыли. Не ту, что вас обидеть пыталась, а другой отряд – человек двадцать, за нашими позициями маскировались. Явно в тыл нам боднуть хотели…

– Понятно. Потери большие?

– Убитых шестеро и раненых тяжело тоже шестеро, пятерых уже соперировали, последний остался… не, вон идёт наш доктор, так что уже все…

Вошёл усталый Урванцев.

– Ну, как дела, мон женераль? – пожалуй, он был единственным, кто не признал разжалования Стриженова и продолжал звать его по-прежнему. Это была даже не фронда, а так – неотъемлемое свойство характера.

– Это, док, лучше уж ты мне скажи. Наверняка будет точнее.

– Всё было бы просто класс, но ты ухитрился сломать в двух местах плечо. Ума не приложу, как это могло получиться. Кость я тебе кое-как сложил, но закрепить отломки нечем, так что тебе придётся соблюдать абсолютную неподвижность.

– Ни хрена себе… И как долго?

– Месяц минимум. Но скорее всего, что дольше. Ты уж извини, это не моя прихоть, а суровая реальность…

Полковник закрыл глаза. Плотно зажмурился. До бегающих светящихся клякс. Потом открыл глаза. По идее, должно было что-то измениться, а вернее – исправиться. Но всё осталось, как было.

– Урванцев, – сказал он. – Урванцев… Это нереально, понимаешь? Ты должен что-то придумать. Мне надо быть на ногах уже завтра.

– Бредишь, – сказал Урванцев.