Шрифт:
Полковник неуступчиво промолчал.
– Даже если я тебя прооперирую, возьму кости на проволоку… я никогда этого не делал, но знаю как и могу попробовать… ты же всё равно потом неделю пролежишь в жару, потому что… И потом, тебе эту операцию ещё пережить надо, с твоим-то сердцем…
– Ты подави мозгом, Урванцев, – сказал полковник. – Заодно отдохнёшь. Через час доложишь решение. Задачу ты понял. Иди.
Оставшись один, он задремал. Под двумя одеялами было тепло. Ему приснилась Мыша. Мыша возилась с какими-то странными кошками, которые выглядели, как кошки, но вели себя вполне по-человечески – например, лезли целоваться и подставляли пузики, чтобы их пощекотали. Потом она подняла на плечо тяжёлую сумку и пошла вдоль бесконечной стены, расставляя по полкам толстых котов, сделанных из колбасы. «Вы от кого котиков распространяете?» – спрашивали её. «От Морского флота», – отвечала Мыша. Потом прилетел космический корабль и Мышу забрал. Там были какие-то совершенно карикатурные зелёные человечки – маленькие, чуть выше колена. Они Мышу поносили всяческими словами, а она виртуозно отругивалась: «Да нет мне до вас никакого дела, до вашего Космофлота, и вообще – отвезите меня домой, в родную Палестину», – и Стриженов вдруг понял, что Мыша – это Иисус…
Он проснулся в ужасе и в то же время в какой-то сладкой истоме. Рядом на табуретке сидел Урванцев.
– Есть только один выход, – сказал он.
– Что-то произошло? – спросил полковник.
– Пленный дал показания.
– О. У нас ещё и пленный есть?
– Ты же его сам… Не помнишь, что ли?
– Не помню. Ладно, не важно. Так что?
– Их только в первом эшелоне пятнадцать тысяч.
– Ой-ё… И какой выход предлагает современная медицина? Отнять руку?
Урванцев, вздыбив желваки, посмотрел ему в глаза. Потом кивнул.
– Ну, давай. Раньше сядем…
– Руку я попробую сохранить, потом пришьём обратно…
– Для этого нужно будет выжить.
– Да. Как минимум.
– Хлебнуть для храбрости дашь?
– Дам. Но не очень много.
– А мне сейчас и нужно-то всего… понюхать пробку да издали посмотреть на ананас… – полковник длинно вздохнул. – Ну, поехали?
– Чуть позже, – сказал Урванцев. – Операционную моют… – Он вытащил из кармана флягу. – Местный бурбон. Как говорится, всё, что могу…
– Долго будешь возиться? – полковник показал глазами на обречённую руку.
– Нет. Минуты три. Ну, пять. Дурацкое дело не хитрое…
Бурбон по вкусу напоминал густую настойку еловых опилок. Он страшно драл горло, а в желудок стекал буквально жидким свинцом. И тут же превращался в мягкую горячую тяжесть…
– Вот и мне нравится, – глядя на него, усмехнулся Урванцев. – А главное, сон снимает на счёт «раз». И голова потом свежая.
– Отлично, – кивнул полковник. – Возьму на вооружение.
Появился Хреков, с ним ещё один незнакомый санитар. Втроём они медленно подняли Стриженова – то есть Урванцев поднимал собственно его, а двое помощников – закованную в гипс руку. И всё равно это было жутко больно, полковник чувствовал, что бледнеет, а лоб и шея его становятся гнусно мокрыми. Со всеми предосторожностями его довели до палатки-операционной – там стоял какой-то кроваво-парикмахерский запах – и уложили на холодный железный стол.
Широкий ремень вокруг груди, другой – вокруг колен. Мягкая петля на здоровое запястье. Холодные ножницы, с хрустом разрезающие прогипсованный бинт… и когда шина оторвалась от кожи, Стриженов на миг провалился куда-то, чёрные волны сомкнулись над лицом, а потом снова разошлись.
Он вдохнул, выдохнул, вдохнул. Продышавшись, прикрыл глаза. Всё равно сейчас долго будут готовиться…
Вьются тучи, как знамёна,Небо – цвета кумача.Мчится конная колонна…Шевельнулись сломанные кости, и показалось, что стол качнулся.
…Бить Емельку Пугача.А Емелька, царь Емелька,Страхолюдина-бандит,Бородатый, пьяный в стелькуВ чистой горнице сидит.Прикосновение огромного квача с йодом, этот йодный запах, потом Хреков перекинул салфетку через поручень, и стало не видно, чем они там занимаются. Укол, ещё укол, потом стало казаться, что в руку безболезненно впихивают что-то тупое. Потом ему перемотали плечо жгутом, защемив кожу, и это была довольно сильная боль, которую почему-то хотелось чувствовать…
Говорит: «У всех достануТребушину из пупа.Одного губить не стануПравославного попа.Ну-ка, батя, сядь-ка в хате,Кружку браги раздави.И мои степные ратиВ правый бой благослови!..»Полковник видел только две головы, две пары глаз в прорезях масок. Над головами сияли лампы в жестяных тарелках-отражателях. За лампами был брезентовый потолок, но почему-то мерещилось, что там переплетённые лапы деревьев.
Так было в Слюдянке, возле гостиницы: чёрное небо, переплетённые ветви старых сосен, а под ними качалась даже в безветрие жестяная тарелка фонаря. А рядом, буквально через два дома, был книжный магазин, совершенно феноменальный: в нём были книги! И он набрал тогда полрюкзака тоненьких и толстеньких книжек поэтов, известных и неизвестных, хороших и так себе… с тех пор из этого мало что осталось, но вот томик Самойлова уцелел, хотя и лишился переплёта…
Впрочем, почти всё Стриженов уже знал наизусть.
Поп ему: «Послушай, сыне!По степям копытный звон.Слушай, сыне, ты отнынеНа погибель обречён…»Несколько раз полковник чувствовал, как скрежещут обломки костей, но это было уже совсем не больно и не страшно.
Как поднялся царь Емеля:«Гей вы, бражники-друзья!Или силой оскуделиМои князи и графья?»Как он гаркнул: «Где вы, князи?!»Как ударил кулаком,Конь всхрапнул у коновязиПод ковровым чепраком…