В какой-то момент Денису показалось, что именно этот ковёр он сейчас и тащит, со страхом развернул одеяло, но нет, просто тканный орнамент из чёрных и белых кенгуров… кенгурей…

Или кунгурей?

Денис задумался, как правильно. Наверное, «ку». Васька Кунгуров. Иначе было бы Кенгуров, а это не так.

Дым всё ещё валил, но уже не столь яростно. Возможно, этим дымом ему подавали знаки? Маленький тощий негр с усами что-то бормотал, глаза дёргались под веками. У джигита усы были чёрные, а у этого белые. Зато тот сам был белый, а этот чёрный. Вернее, тёмно-серо-зелёный. Что же с тобой сделали, парень?..

Бормотал он по-французски. Денис французский более или менее знал, но всё же не настолько, чтобы понимать бешеное бредовое бормотание. Булькнув над его ухом фляжкой, Денис заставил парня замолчать, прислушаться и недоверчиво попросить воды.

Только медленно, сказал Денис по-французски. Тот закивал, заквакал, хотел прихватить фляжку руками – хренушки вам, руки прочно зафиксированы, хватит с меня внезапных нападений, – потом стал просто пить, пить и плакать.

Снаружи, похоже, была ночь. Видны были остатки огромного костра, угли, головешки. Денис отвязал парню – Шломо, Шломо Арейя (или как-то похоже), такой вот на фиг француз – руки (кисти узкие, пальцы тонкие, такие можно только придумать, а не родиться с такими), и руки эти упали мёртво и тупо, потому что Шломо умер. Он рассказывал Денису про себя, как он, забытый в Эфиопии сефард, бежал во Францию, записался там в Иностранный легион, из того Легиона перебрался в этот (как – детали опущены), дезертировал из этого и забился в самую глухомань, не думал, что обнаружат, семью завёл, детей уже восемь душ, но пришли ночью, старших двоих за жопу и его за жопу. И что-то такое сделали, что видел он всё как из аквариума, где сидел сам, холодный и скользкий, пускал пузыри, пялился на рожи и ничего не понимал, то есть понимал, что происходит, и понимал, что происходит это с ним, но ничего не чувствовал, а почувствовал только сейчас. И его двоих сыновей убили сегодня вот здесь, у этой дыры, а он ничего не чувствовал, только знал, что в дыру нужно войти и поубивать там всех. И он вошёл и чуть было не поубивал – ну, просто не справился. А потом аквариум исчез и стало очень ясно и очень больно, здесь меня знают как Скорняка Мысу, найди мою жену и детей и расскажи, и передай, – но передавать было нечего, и Денис просто держал в руке холодеющую узкую руку, которая была, наверное, и сильной, и умелой.

Момент смерти он пропустил.

Денис завернул умершего в одеяло и сначала хотел поднять его на плечо, но побоялся потерять равновесие. Поэтому он волок его волоком – даже по лестницам. И положил не там, где лежал беглец в оранжевой робе и текла вода, а в «колонном зале» под какой-то отдушиной, куда втягивался дым.

И только тогда он вспомнил про недопроковыренную решётку в полу.

Первый полёт был пробный: пилот поднял свою тарахтелку в воздух, описал три круга над полем и легко посадил рядом с полосатым чулком-флюгером. Потом, ворча моторами и подрагивая хвостом, аэроплан подкатился к группе штабных офицеров, стоящих на кромке поля.

Полковник не считал себя знатоком авиации, однако был уверен, что подобная схема летательных аппаратов на Земле не применялась – по крайней мере, широко. Он не видел ничего похожего ни живьём, ни на картинках. Четыре узких крыла, смыкаясь концами, образовывали ромб, и в центре этого ромба располагался моторный блок: два двигателя и два толкающих пропеллера. Перед моторами висело то, что с большой натяжкой можно было бы назвать кабиной: открытые всем ветрам сиденья пилота и пассажира, одно рядом с другим; на месте пассажира «сидел» мешок с песком. Крестообразное оперение держалось на длинной тонкой хвостовой балке – наверное, выклеенной из фанеры трубе. Всё это катилось сейчас по кочковатому полю на трёх толстеньких колёсах-дутиках…

Но, если сама конструкция оставляла впечатление чего-то вполне оригинального, то движки при ближайшем рассмотрении оказались до боли знакомы. Когда-то давно, в прежней жизни, у Стриженова был снегоход «Буран», и вот там рычал-старался точно такой же двухцилиндровик.

– Отлично, – сказал полковник, делая шаг вперёд. – Освобождайте мне место, время не ждёт…

– Товарищ полковник! – испуганно возмутился Куренной, командир разведвзвода; предполагалось, что полетит он.

– Отставить, – сказал полковник тихо.

Настолько тихо, что все перестали дышать. Но он не стал больше ничего говорить, только кивнул на аэроплан, и тут же покрытый шрамами механик и толстый сержант-чех, прикомандированный к авиаотряду, бросились выполнять приказ.

Аэроплан немедленно дозаправили – из ведра со стремянки, – полковника пристегнули к креслу, он проверил, удобно ли надеваются защитные очки, правильно ли висит на груди бинокль и не попала ли под привязной ремень кобура с потёртым «стечкиным». Две запасные обоймы он сунул в нагрудный карман. На какой-то ну уж самый невероятный случай.

Поскольку до парашютов у здешних умельцев руки ещё не дошли…

– Моё имя Туварх, – сказал пилот по-русски. – Я наездник для герцог Каумбари. Меня предбли вам для.

– Очень приятно, – кивнул полковник. – Полетели?

– Лёгкий путь, – улыбнулся «наездник».

Двигатели заработали громче, аэроплан тронулся и весело поскакал к просёлочной дороге, свернул на неё, заревел громко и ровно, понёсся вперёд, подпрыгнул сильно и вдруг повис, чуть накренясь, и поляна стала удаляться, это было точь-в-точь как в детстве подниматься на колесе обозрения, разве что ещё и бодрящий ветер в лицо.

Потом поляна накренилась, стала медленно поворачиваться, и полковник увидел группу маленьких человечков, стоящих, запрокинув головы и заслоняясь от солнца фуражками.

Совсем неподалёку синели дымки полевых кухонь, а за ними уже начались рыжие линии окопов – три, четыре, пять линий одна за другой, пулемётные гнёзда, и сверху отлично видимые полосы «малозаметных препятствий».

Предполье, которое снизу выглядело очень даже внушительным, оказалось совсем узкой полосой между передней линией окопов и опушкой леса. Лес не был таким сплошным, как его представляли карты, а состоял из островков, больших, маленьких и совсем крошечных, разделённых серо-жёлтыми прогалинами. Деревья в здешних лесах имели широкие плоские кроны, и под этими кронами можно было спрятать миллион солдат. Или три миллиона.