– Я могу одолжить у Эмили, – тотчас поймала ее на слове Фелисия.

– Они тебе не по размеру.

– А если по размеру?

Девочка мигом выдвинула нижний ящик комода и вытащила из-под стопки своих блузок пару тонких «паутинок». Не успела ошеломленная мать возразить, как она скинула шлепанцы и натянула чулки, тараторя при этом:

– Я их одолжила в пятницу, на всякий случай. Я не собиралась их надевать без твоего разрешения. Ну что, впору или нет? Смотри. Смотри! – Она подпрыгнула и сделала пируэт. Чулки были впору.

– Все равно папа этого не потерпит, – сказала угодившая в ловушку мать.

– Я спрошу. Как он скажет, так и будет. Хорошо?

Девочка стояла у двери, готовая выбежать из спальни в гостиную, где ее отец погрузился с головой в «Холодильное оборудование».

Отмена запрета отцом куда губительнее для авторитета матери, чем уступка с ее стороны, и миссис Букбайндер знала это. Диалоги между детьми и отцом обычно протекали так:

Ребенок. Пап, можно я сделаю то-то и то-то?

Отец. Я занят. Спроси маму.

Ребенок. Она говорит, как ты скажешь.

Отец. У-уф. (Бросает взгляд на ребенка, покорно стоящего перед ним с умильной улыбкой.) Да вроде можно.

Ребенок (что есть мочи). Мам! Папа разрешил.

Так он позволял даже то, что позже вызывало его недовольство, а когда мать ссылалась на его разрешение, ворчал: «Ну зачем ко мне-то посылать?»

Поэтому миссис Букбайндер сказала:

– Ладно, можешь надеть. Но только сегодня, а завтра утром вернешь.

Девочка с притворной радостью обняла мать, якобы в знак согласия. Наконец-то она подперла ножкой приоткрывшуюся дверь во взрослую жизнь и была уверена, что теперь ее уж не отбросят назад ни штыком, ни гранатой. И не отбросили. С того самого дня она стала носить шелковые чулки.

В половине первого вся семья собралась в гостиной на последний смотр перед уходом.

– Герберт, у тебя вид какой-то чудной. – Мать оглядела его с головы до пят и наконец остановила взгляд на волосах. – Что это?

Мальчик быстро нахлобучил свой «девчатник».

– Ничего, мам. Просто я в выходном костюме.

– Не надевай шляпу в помещении.

Мальчик неохотно повиновался.

– Папочка, а ты можешь объяснить, в чем дело?

Отец оглядел сына:

– Выглядит, что ли, постарше. Какая разница? Пойдемте.

При слове «постарше» у Герберта внутри потеплело, будто от вина.

– Мам, я знаю, в чем дело, – громко хихикнула Фелисия. – У него пробор с другой стороны. Вот глупый, да?

– Не глупей тебя, Шелковый Чулок, – огрызнулся Герберт. Вспышкой мелькнуло желание рассказать маме, что Фелисия не одолжила чулки, а купила на мелочь, выуженную хлебным ножом из копилки-поросенка, но противно было ябедничать. – Какая разница, где пробор-то?

– Вот раз нет разницы, пойди и причешись как следует, – велела мама.

Миссис Букбайндер была мастерицей завершать такие споры в свою пользу. Герби с ворчанием удалился, и под его расческой растаяли драгоценные годы зрелости, но прежде он постоял минуты две перед зеркалом, возмущаясь несправедливостью, из-за которой он вынужден разрушать столь удачно найденный образ светского баловня.

Как только подержанный «шевроле», служебный автомобиль «Бронкс-ривер айс компани», подвез Букбайндеров к дому 2645 на Мошолу-Паркуэй, Герберт начал перестраивать свой план ухаживания. Поцелуй в саду был явно невыполним. Замок Гласс оказался двухэтажным домиком красного кирпича, стиснутым с двух сторон такими же «замками» и отделенным от них узкими бетонированными проездами. «Парк» состоял из двух травянистых клочков земли по бокам от входа, каждый – размером с ковер в гостиной Букбайндеров. За низкими изгородями, окружавшими эти малогабаритные угодья, не нашлось бы достаточно уединенного места даже для кошачьей парочки.

– Ну и халупа! – бросила Фелисия, по-женски, через юбку подтягивая чулки, которые норовили сползти с худеньких ног.

– Не смей так говорить! Это невежливо, – прикрикнула миссис Букбайндер. – И не вздумай подтягивать чулки на людях.

Герби, у которого разочарование быстро улетучилось в предвкушении встречи с Люсиль, взбежал, затаив дыхание, по белым цементным ступеням и позвонил. Фелисии он успел выпалить:

– Небось скукота будет.

– Да, конечно, – съязвила сестра, – тебе совсем неохота встречаться с этой рыжей малявкой. Ни чуточки. Хоть бы у них нашлась упряжка лошадей, а то тебя не затащишь в дом.

Вот почему, когда Люсиль открыла дверь, у Герби горели щеки, но девочка тотчас зарделась куда сильнее под испытующим, жадным взором его восхищенных глаз. Зато Фелисия сделалась прямо-таки пунцовой, когда дети вошли в дом и Герби оглянулся на Фелисию, потом посмотрел на ее ноги и расхохотался.

Одиннадцатилетняя Люсиль Гласс, избалованная любимица своих родителей, тоже была в шелковых чулках.

К приходу Букбайндеров детский праздник был в самом разгаре. Цокольный этаж дома, убранный веселыми обоями и занавесками и приспособленный под комнату для игр, оглашали вопли, крики, смех, жалобы и звон посуды. Груды бутербродов, доставленных из кулинарии, исчезали под натиском двух десятков голодных детей, а две нанятые служанки и взмыленная тетушка Люсиль пытались в этой неразберихе хватающих рук и сверкающих глаз раздать бумажные тарелки с мороженым и тортом. Родители угощались наверху с невозмутимостью хорошо выдрессированных человеческих особей, а их отпрыски тем временем бесновались внизу, точно пигмеи вокруг добычи. По счастью, мороженого было хоть отбавляй, и вскоре гомон пошел на убыль, хватательные движения стали реже, а блеск в глазах постепенно сменился поволокой.