Двери базы закрылись за моей спиной. По другую их сторону остались те бедняги, что думают, будто наказали меня сурово и беспощадно. Да, теперь я один на один с жестоким миром, отныне я лишен более-менее уютного подземного жилища, машин, что готовили бы мне и заправляли постельку. Бессмертия (о, ужас!), этого главного, если не единственного стоящего достижения последних десяти веков — лишен… А если пораскинуть мозгами, то все не так уж плохо. Для меня.

Ну, нет бессмертия, да и фиг с ним. Все равно я не успел к нему привыкнуть. Без халявной еды и комфорта базы, мне, конечно будет труднее, но… Как ни крути, я уже не был бараном, до глубины души пораженным воротами, что неоднократно обновлялись за тысячу лет. В отличие от своего первого дня после разморозки, я… не то чтобы знал, что нужно делать, но, по крайней мере, понимал, что делать не нужно.

Не нужно блуждать по бетонным джунглям, крича «ау» и рискуя нарваться на какого-нибудь опасного хищника. Не нужно пытаться примкнуть к другому клану — наверняка своим «подвигом» заслужил я «черную метку» или «волчий билет», не знаю, как правильнее. Если кланы и модули — часть единой системы, некогда именуемой «Фростмэн», то сведения обо мне, как о «враге номер один» уже разошлись по всему миру. Меня, наверное, теперь и на выстрел не подпустят к какой-либо технике. А еще мне совершенно не нужно: лезть в «свой» Пантеон, пытаясь взломать его вручную, выбирать более-менее хорошо сохранившиеся здание, чтобы обустроить его под жилище, искать единомышленников среди кланов или мутантов. Вообще, в том, что когда-то было городом, делать мне, по большому счету, нечего. И из этого напрашивался первый, относительно позитивный вывод.

Нужно было покидать город — чем раньше, тем лучше. Ничего хорошего меня здесь, в этом надгробном памятнике цивилизации не ждало. Остальное, включая планы на дальнейшую жизнь — потом, когда (и если) удастся выбраться из города.

И я отправился в путь — через улицы с остатками асфальта, переулки, частично заваленные кусками бетона от наименее стойких зданий, поваленные фонарные столбы, ощетинившиеся арматурой обломки стен. Я держал в голове карту города, старался держаться подконтрольных Черным Драконам секторов, справедливо полагая, что встретиться со вчерашними боевыми товарищами несоизмеримо безопаснее, чем с мутантами-людоедами. Об установленных в человеческих секторах лазерных турелях, действовавших автоматически и по принципу «свой-чужой» я почему-то не подумал. И, слава Богу, не нарвался на них.

А за пределами города… нет, не так. Все по порядку. По мере моего приближения к границе карты, развалины и остовы городских построек становились все ниже и встречались все реже. Их уже нельзя было назвать руинами — скорее, остатками, ошметками и обломками. Крупные булыжники среди природного ландшафта, что только подчеркивали его красоту. Я уже говорил о том, насколько убого выглядела растительность посреди города, пусть даже мертвого. Словно цивилизация, свыше тысячи лет назад объявив это место своим, проделало в нем тяжелую, так и не зажившую рану. Но мир! Мир ведь не ограничен «чертой города»!

Выбравшись за эту самую черту, я словно попал на другую планету — или в другое время. Только среди городских руин могли прийти мне дурацкие мысли — о Конце Света и последнем, оставшемся в живых человеке. Теперь же, с каждым новым шагом эти руины становились все более абстрактными — так, куча камней, зловещие мертвые скалы, нехорошее место, годное, чтобы пугать им непослушных детей. В крайнем случае — чужеродное тело. Фурункул.

Реальностью был окружавший меня пейзаж — зеленый, цветущий, свежий, даже какой-то веселый. Живой, одним словом. И, главное — не вызывающий апокалипсических мыслей. Какой Конец Света, какая обреченность? Напротив, при виде такой картины хотелось жить и радоваться.

Еще больше поднялось мое настроение, когда я, блуждая среди дикой природы, набрел на тропу. Есть тропа — значит есть какой-то постоянный маршрут, а это, знаете ли, уже признак разумной деятельности. Протоптать дорожку, двигаясь по одной и той же траектории, могли люди… или прирученные и гонимые людьми животные. И, конечно же, тропа должна была куда-то привести. Куда-то, где я встречу людей, ее протоптавших.

Предчувствие не обмануло меня. К вечеру я вышел к деревне, или, как это правильно называть, городищу. Выстроенному кругом частоколу, за которым виднелся дым печных труб и крыши домов. Тропа упиралась в широкие дощатые ворота, последние ее метры также были вымощены досками — для удобства.

Ворота, кстати, были открыты, давая мне возможность войти и полюбоваться деревней изнутри. Чем, я, собственно, и занялся в первую очередь.

По ту сторону частокола я увидел: бревенчатые дома на сваях, символические плетеные заборчики, вымощенные досками улочки, по которым носились дети в одних рубашонках до колен. Вспугнутые детьми куры с возмущенным квохтаньем вспрыгивали на заборы. Тут же не спеша прогуливался большой рыжий петух, гордо игнорирующий детей и лишь время от времени предусмотрительно поворачивающий голову в сторону шума. Были тут и взрослые — женщины в балахонах до земли, мужчины в домотканых штанах, рубахах и… кажется, лаптях. Посреди деревни стоял колодец — настоящий, со срубом. От него, как раз отходила женщина с парой ведер на коромыслах. И, что самое приятное, никто не спешил в меня целиться — хоть из лука, хоть из лазерного излучателя. Причем, в банальной беспечности местных жителей упрекнуть было трудно. Частокол — тому подтверждение. Кроме того, невдалеке от ворот мне встретилась пара крепких парней с луками за спиной.

Я еле удержался от того, чтобы перекреститься или сказать что-то типа «здравы буде, хозяюшки» в таких «лапотно-квасных» декорациях. Какое-то ощущение неловкости, собственной чуждости и неестественности сковало меня. Выручил один из парней-лучников.

— Здравствуй, — просто сказал он, заметив меня, и протянул руку, — ты в гости или насовсем?

— На…совсем, — вымолвил я предательски дрожащим голосом, — а… можно?

— А почему — нельзя? — рассмеялся лучник, — руки лишними не бывают. Ты, главное, к старейшине зайди, чтоб определиться.