– Нам нужна своя территория. Пусть не такая большая, каким было Болото, но своя. Вроде Сашими. И мы хотим, чтобы директор Кауфман помог нам.

– Так все-таки вам?

– Твою мать! – разъярился Тимоха, с ненавистью глядя на Проскурина. – Мы тебе не нравимся, да? Так и скажи, б…дь, и мы уйдем! У нас есть бабло, мы можем хоть сейчас умотать из твоего вонючего лагеря на длинном лимузине, понял? Мы можем выбрать любое место этого долбаного мира и до конца жизни пить коктейли и трахать девок, понял?! Но только ты пообещай, что просьбу нашу не забудешь, ладно? Не хотят наши люди ни под Урус, ни под китайцев. Не хотят, и все. Сами хотят жить, со своими рядом, понял?

Офицеры умели быть бесстрастными не хуже, а даже лучше Николая Николаевича – сказывалась выучка. Чувства свои они братьям не показали, но искренняя речь старшего Бобры произвела на них впечатление. Офицеры переглянулись, после чего Проскурин, усмехнувшись, ответил:

– У вас будет территория, господин Бобры. Можете передать своим людям, что директор Кауфман это гарантирует.

– Где? – не сдержался Николай Николаевич.

– Гораздо более важный вопрос: когда? – ровно произнес Сабитов. И поднялся на ноги: – Мы вам сообщим.

Территория: Россия

Научно-исследовательский полигон «Науком» № 13

Кодовое обозначение – «Станция»

Омраченная повседневность

Весть принес Олово.

Неестественно бледный слуга, по-стариковски шаркая, вошел в гостиную и остановился, не мигая глядя в стену. Кончики его пальцев и губы мелко дрожали, а черные татуировки, обычно яркие, приобрели серый оттенок.

– Что случилось?

– Мастер.

И всё.

И всё стало понятно, потому что пронзительно закричала Мамаша Даша. Матильда похолодела, то ли от крика, то ли от едва слышного слова слуги. Филя покачнулся и вцепился рукой в стол, рядом с которым стоял. Рус тихо выругался.

– Мастер, – повторил Олово. – Его больше нет.

Весть смяла его железными пальцами. Сжала плечи, сгорбила. И не было у слуги ни сил, ни желания бороться с навалившимся горем.

– Я говорила! Я чувствовала! – Мамаша даже не кричала – выла, обратив к потолку искаженное, пошедшее красными пятнами лицо.

– Тетя!

Матильда бросилась к Даше. Таратута же подошел к Олово и неловко обнял друга за плечи. Женщины кричат, мужчины плачут без слез.

Мастер…

Рус понимал, что трагическое известие не оставит друзей равнодушными, однако то, что он увидел, превзошло ожидания. Рус понимал, что они будут опечалены и растеряны, однако увидел не скорбь, а шок. Беда ударила по ним ядерной бомбой, выжигая чувства, эмоции и саму душу. Гадалка бьется в истерике, ее неловко утешает Матильда, но в ее глазах тоже стоят слезы. Уставившись в пол, шепчет что-то никогда не унывающий Таратута. И Олово…

– Он прощался, Мата! Я, старая дура, не поняла, что он прощается! Я не поняла! Безмозглая идиотка! Я ведь знала, что в Храме будет опасно! Я…

– Мастера больше нет, – тихо повторил Олово. – Нет.

И развел руками.

– Кирилл, зачем ты так? Зачем?!

– Он умер. – Таратута закрыл глаза. – Он умер.

– Я ничего не поняла!

– Рус, принеси воды!

– Кирилл!! – Гадалка оттолкнула Матильду и бросилась в свою комнату. – Не трогайте меня!

Восклицание переросло в крик. Затем послышались удары – не помнящая себя Мамаша колотила кулаками по шкафу.

– Рус!! Ты где застрял?!

– Он ска-азал, что любит меня-а, но ведь я-а и та-ак зна-ал. – Олово жалобно посмотрел на Таратуту. – Я-а не поня-ал, что он проща-ается.

– Выпей… – предложил Филя. – Выпей воды… или вина… или выпей… или…

А потом отошел, почти отбежал к самому дальнему креслу, что стояло в углу гостиной, забрался в него с ногами, съежился, спрятал лицо в ладонях, отгораживаясь от ставшего чужим мира, и замер.

– Ка-ак же теперь? – тоскливо спросил Олово. – Ка-ак?

…Чье это плечо? Джезе? Нет, Джезе далеко. Кирилла? Нет, Кирилла больше нет.

Кирилла больше нет!

Так чье же, черт побери, это плечо? Твердое и крепкое мужское плечо, так вовремя оказавшееся рядом?

Патриция подняла голову и встретилась взглядом с Мишенькой Щегловым.

«Он?!»

Да, он. Как обычно, спокойный. Однако взгляд умных глаз не равнодушный, а понимающий. Во взгляде прячется боль. Пусть Щеглов и клон Мертвого, но смерть Кирилла не могла оставить его равнодушным.