– Два грузовика дерьма, – усилил Петруха. Однако мировые новости его интересовали мало. – Тимоха не зря сказал, что Болота больше нет. Пока мы здесь сидим, Урус все под себя подгребает.

– Хочешь вернуться и повоевать?

– Нет, на хрен.

– То есть вы не вернетесь?

Бобры сумрачно посмотрели на задавшего вопрос подростка. И на других болотников, напряженно ожидавших ответа. Посмотрели в их глаза и взгляды не отвели. Не потому, что были уверены в своей правоте, а в силу привычки: Бобры редко тушевались.

– Мы еще не знаем, – буркнул Петруха. – Нужно посмотреть и все взвесить.

– Наш дом разрушен, я в репортаже видел, – спокойно произнес подросток страшные слова. – Отец говорит, что там теперь чужаки.

– Теперь мы там чужаки! – выкрикнули из толпы.

– Нам некуда возвращаться!

– Болота больше нет! Там теперь Урус!

– И Шанхайчик!

Петруха хотел что-то сказать, но Митроха опередил брата:

– Вы все правильно говорите: нам некуда возвращаться!

И Петруха вдруг понял, что в этом признании прозвучало больше силы, чем в лживом обещании вернуть все как было.

И все остальные, все услышавшие его слова поняли. И притихли, погасив нарастающее возмущение. И лишь подросток, который неожиданно стал гласом народа, продолжил:

– Так что же дальше будет?

А хрен его знает!

Всего на Колыме развернули десять фильтрационных лагерей. Каждый разбит на пять секторов по двадцать тысяч человек. Больными и ранеными занимались мобилизованные с корпоративных территорий врачи и медицинский департамент СБА. Кормежка трехразовая, синтетика, конечно, зато качественная, и порции большие. Желающим предлагалась работа на Колыме и… в новой промышленной зоне «Науком». Вербовщики сновали среди палаток, как муравьи: заводили разговоры, определяли квалификацию, предлагали контракты. Многие соглашались: «Науком» – это серьезно, а гарантии безопасности СБА – еще серьезнее. Ведь переселяться предлагалось не в абстрактный город, а в корпоративную зону, которую безы будут стеречь как зеницу ока – московские беспорядки это показали.

Всё происходящее Бобры осмыслили в течение первых двух суток. Походили, посмотрели, послушали вербовщиков, забросили пару удочек на предмет перспектив, и… И неожиданно поняли, что воспринимаются болотниками не в качестве заурядных беженцев, а как своеобразные маяки. Как центры силы. Офицеры СБА, конечно, мощь и власть, но власть отдаленная, к повседневной жизни касательство имеющая поверхностное. А уж власть Кауфмана – и вовсе нечто божественное, почти непостижимое. Бобры же – свои. На одном языке говорящие, одними понятиями оперирующие и через то же дерьмо прошедшие. И рядом они, Бобры, вон, у соседней палатки курят да о чем-то переговариваются.

К братьям потянулись за советом и помощью: стоит ли принимать предложение вербовщиков? Не слишком ли малую зарплату обещают? Не замолвите ли словечко, чтобы палатку побольше выделили: у нас ведь шестеро детей. А вон там какие-то ловкачи в наперстки на последнее играть предлагают, объясните им, что не время сейчас…

И Тимоха, неожиданно для братьев, втянулся. Велел Николаю Николаевичу прикинуть выгодность предложений вербовщиков и прочитать контракты на предмет мухлежа. Петруху с Митрохой отправил поговорить с наперсточниками, а если разговоры не подействуют – переломать ноги. Сам двинул к куратору сектора по поводу палаток и нормального обеспечения водой. Заодно договорился насчет двух дополнительных медицинских блоков – пусть и временных, зато сейчас необходимых.

Вечером же, на семейном, так сказать, совете, объяснил братьям, что надо бы дней несколько с народом побыть: от них не убудет, все равно пока непонятно, что дальше, а доброе дело зачтется. Николай Николаевич старшего Бобры поддержал, вот и остались.

И хрен его знает, что будет дальше.

Но ведь так не ответишь. Потому Митроха насупился, помолчал, подбирая слова, и громко произнес:

– Я точно знаю, что навсегда мы на Колыме не останемся. На подачки Мертвого долго не протянешь. У человека должен быть дом.

– Подачки Мертвого позволяют жить!

– Существовать! – резко бросил Петруха. – На жизнь зарабатывают сами!

– У нас нет работы!

– У меня был магазин!

– А я был сантехником!

– Наши дома разрушены!

– Обалдеть, какая новость, твою мать! – перекрыл гомон Митроха. – Если тебе интересно, то мой тоже.

– Но вы можете уехать!

О «золотом» вагоне, стоявшем сейчас в одном из тупичков Шарика, никто из толпы не знал, но все болотники прекрасно понимали, что средства у Бобры есть. И на эти самые средства братья могли совершить комфортное путешествие подальше от Анклава, а не жрать синтетическую дрянь в палаточном лагере.

– Вы можете свалить отсюда в любой момент!

– Тогда почему же мы до сих пор здесь?! – рявкнул Петруха.

И вновь наступила тишина. И вновь тот самый подросток рискнул задать мучивший всех вопрос матерым бандитам:

– Почему вы до сих пор с нами?

И услышал неожиданно спокойное и ожидаемо искреннее:

– Да потому, мать вашу, что мы по жизни с вами…

– И они вас слушают?

– На Болоте других поводырей отродясь не водилось, – хмыкнул Проскурин.