Женщины-арракаски слушали его, затаив дыхание, из глаз некоторых выкатились серебристые капли и, скатившись на иол, прожгли в нем крохотные дырочки.

— У нас это называют поцелуем урсуса, — задумчиво произнесла принцесса Элдия, — то, что задумано ради добра, а на деле оборачивается еще худшей бедой. Пожалуй, ради такой благородной цели я готова расстаться даже с любимой шкатулкой. Нет, не спешите благодарить, я потребую кое-что взамен.

— Все, что угодно, принцесса! — воскликнул Конан, радуясь, что все разрешилось без особых сложностей и тут же, вспомнив об осторожности, добавил, — разумеется, если это будет в моих силах.

— Конечно, будет! — смех Элдии беззаботно зазвенел подобно весеннему ручью, волны которого перекатывают крохотные острые льдинки. — Оставь с нами одного из своих подданных, король Конан. Пусть он погостит у нас не менее одной луны, а дальше может оставаться столько, сколько пожелает. Все наши мужчины умерли, — добавила она таким тоном, каким ребенок рассказывал бы о сломанной игрушке. — Нам необходима свежая кровь, — добавила она, явно подражая кому-то и, заметив, что гуль, услышав эти слова, сердито сверкнул глазами, снова рассмеялась. — Не для того, для чего ты подумал, Бегущий-В-Ночи. Тому, кто воспользуется нашим гостеприимством, не придется об этом жалеть. Если желающих окажется больше, нам это только доставит удовольствие. А пока что прошу вас отдохнуть с дороги. Вечером мы устроим большой пир, ведь не так часто в наши места забредают путники. Надеюсь, вы сумеете развеять нашу скуку историями о внешнем мире.

Оказавшись в светлом уютном павильоне неподалеку от дворца, путешественники все же предпочли не расставаться со своими масками, закрывающими верхнюю половину лица и не служащими препятствием ни для того чтобы дышать, ни для того, чтобы вкушать предложенную пищу и напитки.

В отличие от жилища гухков, здесь на полу было набросано множество расшитых подушек. Большие, величиной почти с целую перину, расшитые золотыми нитями, совсем маленькие, обтянутые топкой кожей и украшенные блестящими бусинками, монетами и мелкими ракушками, валики из пестрой ткани, перевитые серебристыми шнурами…

— Да они тут просто рукодельницы, — восхищенно заметил Стефанос, со знанием дела разглядывая одну из подушек, на которой тончайшими шелковыми нитями была вышита целая картина. — Моя мать была до этого дела великой охотницей, только такой красоты у нее никогда не выходило…

— Я вам сразу говорю — разволновался Каврат, — я не согласен тут остаться! Уж лучше в пасть к Нергалу. Почетнее погибнуть в бою, чем стать игрушкой в руках этих безумных рукодельниц!

— Никто тебя и не думает заставлять, — успокоил его Конан, — они же сказали, что выбор должен быть добровольным. Правда, если никто не согласиться, тогда будем тянуть жребий. Все должно быть по справедливости.

— Тебе, король Конан, нельзя участвовать в жребии — вступил в разговор молчавший до того времени магистр Гристиан. — Монарху надлежит заботиться о благе государства, а не рисковать собой всякий раз, когда это требуется.

— Никогда еще не было такого, чтобы я прятался за чью-то спину — прорычал варвар. — И никогда не будет! Не родился еще тот, кто заставит меня поступиться законами чести!

Киммериец начал медленно вставать, выпрямляясь во весь могучий рост. Он не думал о том, что собирается предпринять и не испытывал желания остаться, ежели упадет жребий, в обществе очаровательных арракасков, он просто действовал так, как побуждали его чувства.

— Постойте! — поднял руку Весперис, один из гвардейцев короля, — довольно спорить!

Все удивленно обернулись. Веспериса никак нельзя было назвать словоохотливым; бывало из него по несколько суток невозможно было вытянуть ни слова.

— Я одинок и не связан никакими узами во внешнем мире! Никто не вспомнит обо мне, если я не вернусь в Аквилонию. Мой возраст перевалил за половину срока, отпущенного Вседержателем для смертных. Мои мышцы с каждой зимой становятся все слабее и скоро я уже не смогу сражаться наравне с молодыми. Со временем я стану обузой, и некому будет подать мне миску с похлебкой. Поэтому по всему выходит так, что остаться нужно мне… Это лучшее, что я могу сделать для моего короля!

И он замолк, утомленный собственным красноречием.

… на следующее утро, поручив своего товарища заботам женщин-арракасков, отряд двинулся в обратном направлении. В дорожном мешке магистра Гристиана находился драгоценный предмет, который должен был вернуть утраченные разум и память его пострадавшему собрату по магического ремеслу.

Панцирь щитоносца и в самом деле походил на две миски, в каждой из которых поместилась бы добрая порция любимой наемниками острой мясной похлебки, положенные краями друг на друга. Только в отличие от мисок при ближайшем рассмотрении он казался сделанным из множества чешуек, намертво сросшихся между собой. Конан с сожалением подумал, что эта диковина замечательно смотрелась бы у постели его молодой наложницы…

Путь до деревни гухков показался им не более утомительным чем увеселительная прогулка в дворцовом парке. На этот раз их встречали как старых друзей и в честь их благополучного возвращения был устроен самый настоящий праздник и вождь племени, подарил Конану каменный топор, принадлежащий еще его прадеду.

Пока вожди клялись друг другу в дружбе, шаман вместе с магистром Гристианом уговорили целый кувшин темного пенящегося напитка и, пользуясь исключительно жестами и мысленной речью, увлеченно обсуждали нечто, живо интересующее их обоих.