Он подошел к ним и сразу увидел следы, а исследовав дорогу, нашел и след торможения и укатанные, но все-таки еще заметные остатки дроботовских снежков.

— Да, они прихлопнули его здесь, — решил Гельмут и, восстанавливая картину нападения на Вейсмана, пришел к выводу: шофер Отто помог русским разведчикам.

Первой его мыслью было немедленно сообщить об этом командованию: следовало наказать хотя бы родственников пособника убийства, дезертира и предателя — у Гельмута не было никаких сомнений, что шофер ушел с русскими, что он довез их почти до передовой. Но он решил не спешить. Трудно сказать, как могут обернуться события.

Не сделал он этого еще и потому, что в эти короткие часы перед ним прошли два облика предателей.

Он понял то, что смутно ощущал раньше. В тех, кого он заставляет работать на себя, нет главного — идеи, ради которой они шли бы на смерть. Их ведет трусость, страх смерти и надежда спастись или хотя бы оттянуть минуты расплаты, надежда получить материальные блага, иногда — месть.

Но как только меняются условия — меняются и те люди, с помощью которых он работает. Верить им до конца он не может. Положиться на них полностью невозможно. Нужны другие люди. Идущие на его работу сознательно, с верой в душе. А этой веры он дать им не может. Гельмут понимал, что он может обмануть, ввести в заблуждение, даже убедить на какое-то время, но на большее он не способен. Идея создания германского господства может согреть только немцев. Все остальные, как бы они ни пресмыкались сейчас перед победителями, все равно в душе готовы предать их, сменить хозяев, лишь бы спасти себя.

«Что ж… Это печально, но закономерно, — решил Гельмут. — Вот я и нащупываю то, ради чего создана оппозиция: идеи фюрера становятся непопулярными. Нужны другие…»

Шварц уехал в свой полк, выдержал бой с командиром, укорявшим его за самовольную отлучку, и так и не сказал никому о своих догадках. Он был уверен, что никто не узнает ни о его мыслях, ни о его умолчании.

Однако обер-лейтенант Гельмут Шварц ошибся.

Полевая сумка Отто Вейсмана, его дневник и шварцевская докладная помогли не только отвести малейшее подозрение от Дробота и Сиренко и полностью доказать вину Прокофьева, но и раскрыть тактику Шварца.

Когда Мокряков и Андрианов ознакомились со всеми документами и допросили шофера, они пришли к выводу: рейды в тыл противника проводить и впредь. В конечном счете они дают больше, чем «языки» с переднего края.

В первые дни после возвращения из тыла Сашка Сиренко спал и никак не мог отоспаться: все время мучило уродливо искаженное кошмарами прошлое. Мысли мешались — вялые и нудные. А не думать он не мог. Вспоминая отправленного в госпиталь Дробота, Сиренко впервые в жизни налил себе эмалированную кружку водки и, подавляя острое чувство отвращения, выцедил ее. Отоспавшись, он почувствовал себя не то что бодрее, а как-то легче, словно водка промыла его изнутри.

Он удивился, но повторять опыта не стал.

«Хай она сказится, та водка, — решил он. — Привыкнешь, а потом будешь мекать, как тот слюнявый телок, ага».

Но вечером ему опять захотелось выпить, чтобы отоспаться раз и навсегда и окончательно прийти в себя. Однако сделать это не удалось. В землянку вошел молоденький, туго перетянутый ремнем слегка веснушчатый солдат. Он лихо козырнул и, еле сдерживая радостную улыбку, ломким от волнения голосом пропел:

— Разрешите обратиться, товарищ Сиренко.

Еще никто никогда не обращался к Сашке так официально, как обращаются к командиру, еще никто никогда так откровенно не радовался встрече с ним, как этот стройный паренек с хорошим разворотом плеч и с ясным взглядом открытых карих глаз. Сашка поерзал по нарам и, опасаясь подвоха, розыгрыша, буркнул:

— Ну, что там… обращайтесь…

— Во-первых, поздравляю с благополучным возвращением. А во-вторых, хочу познакомиться. Моя фамилия Хворостовин. Я из Ростова-на-Дону. Вас знаю. Помните, я дежурил на КП, когда вы привели того, чересчур речистого немчика.

Сашка, конечно, вспомнил этого молоденького телефониста, его восторженный взгляд, его ненавязчивую поддержку в трудную минуту. Теплея душой, он смотрел на паренька, не совсем понимая, как он очутился в разведке, что его привело к нему. Душевная теплота разливалась, хотелось сказать пареньку что-нибудь хорошее, а хорошего не находилось: Сиренко не знал еще своего гостя. И он сказал первое, что пришло на ум:

— Земляк, выходит. Так-так… Я ж из Таганрога с ТИЗа.

— Неужели? — обрадовался Хворостовин. — С ТИЗа? — Сашка растроганно кивал головой. — Ведь вы выпускали замечательные мотоциклы! Как же, как же… Еще, если вспомните, первые мотоциклы ТИЗа участвовали в звездной эстафете. Финиш у нее был возле большого Ростовского театра. Все привезли эстафету на конях — казаки же, — а вы, таганрожцы, — на ТИЗах.

Сашка решительно не помнил этого знаменательного события, тем не менее сообщение его растрогало, и он опять покивал головой.

— Вот так-то, землячок-казачок… так-то… А как ты у нас очутился?

— А выпросился в разведку. Ну, когда у вас… — Он вскинул твердый, ясный взгляд, — были потери. Вот меня и взяли. Так что теперь буду служить с вами. В отделении сержанта Дробота.

Душевная теплота, которая все еще владела Сашкой, сгустела, перекипая в сладкую и по-своему тяжелую грусть. Он вздохнул и протянул: