Сейчас времена другие — но законы человеческих взаимоотношений все те же. А потому не случайно Гус Хиддинк, приняв сборную России, сделал все, чтобы отсечь от нее любых посторонних — как бы близки до того они к команде ни были. Голландец со своим богатейшим опытом прекрасно понимал, что команда — очень тонкий механизм, в который при желании легко внести разлад со стороны. И поэтому в ее жизнь должен быть допущен предельно узкий круг лиц.

В прежней системе — с кураторами из партийных и советских организаций, спорткомитетами, городскими федерациями футбола — все это было невозможно. Каждый совал нос куда не следовало — но у тренера не было полномочий, чтобы это безобразие прекратить. Что и приводило к таким историям, как в Ленинграде и Одессе. К историям падения прекрасных команд, о которых до сих пор с ностальгией вспоминают болельщики.

Орлов:

— Председатель спорткомитета города Попов и государственный тренер по футболу Васильев были недовольны независимостью Садырина. А окончательно все решал обком партии.

Садырина:

— Меня не раз спрашивали, почему Павла Федоровича очень часто сопровождали скандалы. Я возражала: не скандалы, а проблемы. Наверное, дело было в характере. Паша — абсолютно не дипломат, и, если ему что-то не нравилось, высказывался сразу и резко. Очень вспыльчивый, взрывной, он мгновенно реагировал на любую несправедливость. Если бы молчал, соглашался, а потом делал по-своему, наверное, для него было бы лучше. Но тогда бы это был уже не Садырин. То же, кстати, касается и отношений с игроками. Матч закончился, эмоции еще кипят — ты сдержись, успокойся, а потом уже на холодную голову во всем разберись. Он же сразу выскажет, потом добавит — и только затем, остыв, задумается: а может, зря я все это по горячим следам сказал?

Баранник:

— Реалии жизни меняются, и меняются взаимоотношения между людьми. В 84-м Садырин стал в Ленинграде великим. У каждого из нас среди тех, с кем мы работаем, есть те, кто нам нравится больше, а кто — меньше. Так вот, если до чемпионства Павел Федорович не мог разного рода руководителям говорить все, что думает, то после золота он оказался на коне, и сдерживать свои эмоции не считал нужным. Все мы как-то меняемся в зависимости от положения, в котором оказываемся. Поэтому не отрицаю, что в руководстве по отношению к Садырину имелись завистники, люди, которые были им недовольны и хотели попасть на это теплое место. А места в футболе всегда считались теплыми.

Евгений Шейнин, в 1987 году сменивший Матвея Юдковича на посту администратора «Зенита», вспоминает:

— Был такой гостренер Васильев Анатолий Николаевич, царствие ему небесное. Он являлся председателем парткома Спорткомитета, заместителем председателя федерации футбола города. И никак не мог пережить, что «Зенит» тренирует Садырин, а не он. Был период, когда тренеры в «Зените» менялись, как перчатки, где-то он там промелькнул. И все никак не мог успокоиться.

Попов, председатель спорткомитета, тоже был резко против Садырина. Почему — не знаю. Попов вообще был фигурой странной. Приезжает, помню, в пять часов вечера на базу, уже когда Голубев команду тренировал. «Так, — говорит, — какая у вас тренировка идет?» Голубев отвечает: «Вторая начинается». Попов повышает тон: «Как вторая?! Уже четвертая скоро должна начинаться!» Он не понимал, что, допустим, легкая атлетика — это одно, а футбол — совсем другое. Четырех тренировок в нем не бывает. Когда человек пытается вникнуть в суть дела, он, даже не будучи профессионалом, может во многом разобраться. И, главное, с душой к каждому относится. Но это был совсем другой случай.

А теперь — слово самому Садырину. Не так уж много подробных интервью Павла Федоровича можно найти в газетных архивах — что с учетом его общительности даже удивительно. До какой же степени все мы жили сиюминутными проблемами и, видя перед собой человека с такой биографией, никак не успевали поговорить с ним о главном! Но вот строки из его беседы с журналистом Андреем Петровым, опубликованной в еженедельнике «Семья» за апрель 1991 года. На текст этой беседы я наткнулся дома у Татьяны Садыриной, рассматривая ее альбом о муже. И слова тренера полностью подтвердили все те выводы, к которым я пришел до их прочтения.

— Не ощущаете сегодня мстительного удовлетворения: смотрите, дескать, кто вы без меня?

— Нет-нет. У меня на них даже не было обиды.

— Но нервы-то потрепаны изрядно…

— Не без этого. Но ребята сами стали жертвой той системы, которая в ту пору была в нашем спорте. Они оказались в руках определенных кругов, желающих залезть, что называется, в карман команды, получить какие-то дивиденды. Думаю, виноваты и руководство объединения ЛОМО — хозяина команды, и спортивные начальники города, партийные… Пошли на поводу у крикунов, дали развалить команду. Сейчас и приходится расхлебывать. А ребята — они что? Я сказал: любому из вас могу честно смотреть в глаза, придет время — и вы поймете, что были не правы… Не выдержали ребята испытания славой.

Свою вину в том, что случилось с командой, Садырин ни в одном из интервью, которые мне довелось прочитать, так и не признал. Не возьму на себя смелость осуждать его за это, поскольку не знаю, как бы сам повел себя, оказавшись в подобной ситуации. А оказываются в ней только незаурядные и яркие люди — такие, как Павел Федорович. Люди, достойные того, чтобы о них писали книги.

Не бывает живого человека без слабостей. А у талантливого — в особенности, поскольку у таких людей, в чем-то очень сильных, минусы также обнажены.

Весьма часто они проявляются на фоне успеха, к которому талантливый человек оказывается не готов. Тут-то и всплывает истинное к нему отношение. Умные и порядочные руководители не пользуются той слабиной, которую дал тренер, а тактично помогают ему ее преодолеть. Люди завистливые и корыстолюбивые поступают с точностью до наоборот, подталкивая зашатавшегося человека в пропасть. Вокруг «Зенита» в тот момент преобладали последние.

Розенбаум:

— Не случайно вся эта история произошла именно с Садыриным. Она никогда не могла бы случиться с Бесковым или Бышовцем. Если бы Паша был другим человеком, если бы он не был так душевно близок с игроками и даже порой с ними бы не выпивал, ни у кого бы и мысли не возникло писать против него письма.