Беда была в том, что эта её свобода неизбежно приходила в столкновение с его, Антона, свободой…

Мать работала в закрытом НИИ. Каком — не говорила никогда. Вернее, Антон знал из редких и глухих разговоров — что-то, связанное с прицелами для ракет. Поэтому работа у неё была режимной, строго без десяти восемь она уходила, строго в пять заканчивала. Так что дома её следовало ожидать не раньше шести.

Уставала она — взрослым Антон стал это очень хорошо понимать — страшно. Это у учёных, как их изображали в фильмах про физиков, работа была свободной и творческой. А ей, в её отделе снабжения, заниматься приходилось вещами крайне приземлёнными. При этом всегда — крайне важными и крайне ответственными: любая неправильно оформленная бумажка могла привести — и приводила — к серьёзным последствиям. И серьёзным санкциям.

Он помнил, как пару раз мама плакала, рассказывая отцу о каких-то своих трудностях на работе. Зрелище было очень тяжёлое. Тем более что отец утешать не умел. И вместо того, чтобы просто обнять и приласкать жену, начинал вместе с ней деловой разбор того, что она сделала не так.

Отец у него был начальником среднего ранга — руководителем планового отдела на крупном авиационном заводе. Видимо, поэтому он и не умел справляться с ролью внимательного мужа. Превалировала привычка быть начальником, руководить людьми. И делать всегда ответственные выводы.

Он и по поводу сына делал всегда ответственные выводы. Отчего Антон его очень боялся. Отец умел быть истинно неприятным. Да, это то самое слово. Хотя чисто физические наказания — отец родился хотя и в городе, но в простой, только что переехавшей в Москву деревенской семье, потому ремень считал вполне естественным средством воспитания — были редкостью. Но зато он умел доставлять неприятности и другими способами. Антон не забыл — хотя, став взрослым, простил, — как отец, в гневе за то, что сын никак не может духовно оторваться от старой школы, попросту разорвал попавшиеся ему под руку фотографии их класса. А мальчишке было очень хорошо в той старой школе в старом московском дворе. Школе с традициями, с прекрасными учителями и ребятами. А главное — там были друзья, настоящие первые друзья, с которыми связывают самые первые, самые незабвенные открытия жизни! И было очень горько потерять их снова. Отец словно убил их разом…

То есть Антон, конечно, ни о каких открытиях и жизненных уроках тогда не думал. Просто жил. Несмотря на болезнь. Среди заборов, через которые непременно надо перелезть. Среди строек, по которым непременно надо походить тёмной ночью, наполненной тайнами, опасностями, бегством от охранников. Среди побед и поражений. Среди стычек с мальчишками из соседних дворов. Среди первых разговоров о девчонках, когда на фоне открытого пренебрежения к ним с замиранием сердца представляешь, как подойдёшь к одной из них и, многозначительно прищурив левый глаз, спросишь: 'Ты любишь меня?'…

Господи, как это было бы смешно, если бы он тогда и вправду осмелился подойти этаким образом к Марине Романовой! Можно представить её реакцию! А когда однажды их вдвоём назначили на уборку класса после занятий, он настолько впал в ступор, что не то что на какие-то любовные признания не отважился, но и на её обращения отвечал кратко, отрывисто, едва не грубо! При том, что млел по Маринке с самого первого класса…

И центром всего этого мира была школа, старая, ещё дореволюционная гимназия в том, что теперь называется 'тихий центр' Москвы…

А потом они переехали почти на окраину. И как ни умолял Антон родителей оставить его в школе, не переводить в другую, рядом с новым домом, как ни клялся, что вполне запросто готов ездить каждый день — всего-то полчаса дороги! — решение отца было твердым. И он долго гневался, когда заставал сына в тоске по прежним временам. И пытался изгладить из его памяти дорогие детские воспоминания. Когда он счёл, что фотографии занимают в памяти Антона слишком большой место, воспользовался нежданной, да и несправедливой двойкой сына в новой школе. Чтобы в приступе ярости разорвать и спустить в мусоропровод эти дорогие тому изображения.

Опять же, уже повзрослев, Антон понял: отец на самом деле раскаивался в когда-то так однозначно принятом решении о переводе сына. Новая школа оказалась воистину бандитской. В их новом районе расселили людей из снесённых московских и околомосковских деревень. И здесь жило полно мальчишек, для которых нормой было вытащить деньги из кармана товарища, ударить девочку, спровоцировать одноклассника на драку. Чтобы потом бежать к старшему брату и жаловаться. А тот приходил с парой таких же шпанистых товарищей и не гнушался избиением малолетки… На задах школы почти каждый день шли драки.

Качество образования было соответствующим. Чего стоил только один эпизод, из-за которого Антона невзлюбили в классе! Тогда учительница в полной убеждённости рассказывала, что кит — это большая рыба. А когда Антон имел наглость поправить её, что кит — животное, только живущее в воде, победно оборвала его тезисом, что есть же 'китовая икра'! Антон ещё успел сказать, что икра — кЕтовая… Но был грубо оборван и посажен на место. А после урока ему пришлось отбиваться от сразу трёх одноклассников, возмутившихся, что новичок-выскочка смел поправлять учительницу…