– Боюсь, что нет. Забудь о том, что я сказала.

Елена приоткрыла дверь, огляделась и побежала туда, где стояла машина.

Верка осталась стоять в дверях. Если зайти за дом, то сквозь крапивные джунгли увидишь дверь в сарай.

«Забудь о том, что я сказала»... Почему надо забыть? Какое отношение та женщина с детенышем могут иметь к исчезновению мамы?

«Я должна сидеть и ждать. Я должна сидеть и ждать...» – Верка повторяла эти слова про себя, как заклинание.

И тут она спохватилась.

Оказалось, что она уже не стоит в дверях дома, а медленно идет к сараю.

Котяра увидел ее, кинулся навстречу и завопил, как будто хотел сказать: «Не смей!»

Верка понимала – ей туда нельзя! Ни в коем случае.

Но продолжала идти, будто лунатик, идущий во сне по краю крыши, протянув перед собой руки.

Она увидела две двери.

Два сарайчика, бок о бок.

В одном жила коза Катька и куры, в другом хранился всякий хлам.

Как коза сумела отворить дверь и вырваться из своего убежища, непонятно.

Но Катька подбежала к Верке и со всего размаха ударила ее лбом. Хорошо еще, что она почти безрогая. Но ударила она Верку больно.

– Ты что? – закричала Верка. – Офигела, что ли?

Она поднялась, потерла бок и еле успела увернуться от нового козьего нападения.

Тут уж Верке ничего не оставалось, как броситься ко второму сараю. Что поделаешь, если родные, домашние зверята озлились на нее, как на врага?

Верка потянула на себя дверь сарая, на минуту забыв, что внутри ждут страшные люди.

Свет проникал в сарай только сквозь маленькое, забранное решеткой окошко под крышей.

Пришлось зажмуриться, чтобы глаза привыкли к полумраку.

Котяра и Катька остались снаружи и заглядывали в широкую щель.

Верка прислушалась.

Было тихо.

Вернее, почти тихо. Потому что откуда-то снизу доносились слабые звуки.

Когда Верка открыла глаза, она увидела, что мусор убран и в полу открыт большой квадратный люк.

В глубине было светло, потому что там горела слабенькая электрическая лампочка. Оттуда тянуло затхлым холодом.

В этом не было ничего удивительного, потому что люк вел в подвал, глубокий, в рост взрослого человека, но тесный. Чтобы не ступать по грязи, в подвале был настелен полусгнивший деревянный пол, а сбоку стоял дощатый ларь, где хранили картошку. Вдоль одной из стен тянулись полки с банками. Когда баба Элла была покрепче и мама приезжала на дачу, в банках держали маринованные грибы, соленые огурцы и разное варенье. Теперь банок осталось всего три. Они обросли плесенью и паутиной. В темной массе невозможно угадать, чем же это было раньше.

Женщина с детенышем должны были спуститься в подвал.

А из подвала?

Верка на цыпочках подошла к люку, присела на корточки и заглянула внутрь.

Вот ларь с картошкой – еще осталось немного. Вот полки. Но что-то изменилось?

Изменилось.

Доски, которыми был покрыт пол, кто-то снял и сложил в сторону к кирпичной стенке.

А под ними обнаружилась лестница.

Как же так? Она сама столько лет прожила на даче, и баба Элла, и ее мать, и прабабушка, – и никто не знал, что под подвалом есть другой подвал.

Этого не может быть! Подземелья бывают в старинных замках или крепостях, но ведь невозможно, чтобы подземелье обнаружилось на обыкновенной подмосковной даче!

А теперь надо скорее выбираться отсюда и бежать в дом. Вот-вот появятся Елена Борисовна с Ванечкой, пускай они во всем разбираются.

Это было разумное решение.

И, конечно же, Верка ему не последовала.

И не потому, что не верила Елене с Ванечкой. В тот момент она об этом и не задумывалась.

Но слушаться их не хотелось.

Впрочем, не хотелось и лезть в черную дыру, из которой несло гнилой картошкой и плесенью. Она не решилась бы, если бы не слова Елены о маме.

Верка сделала два шага назад, наступила на лопату. Лопата подпрыгнула и чуть не ударила ее по голове.

Снизу донесся какой-то долгий тоскливый звук, словно медленно рвали материю.

«Почему она говорила о моей маме?»

Эта мысль сидела в Веркиной голове как гвоздь. Никуда от нее не деться.

«Я осторожно, – сказала себе Верка. – Я только загляну туда, а заходить не буду. Только загляну...»